19

“Днём не помнит, ночью он иногда ей снится,

Если её разбудить, то протянет руку,

В пустоте зависают пальцы, дрожат ресницы,

В пустоте нет ни зова её, ни звука…”

Строки из стихотворения Анны Долгаревой

Таганрог — Москва, 2008 год

Московская хореографическая академия катастрофически не справлялась с огромным потоком поступающих, поэтому несколько лет назад решено было делить ребят на группы. Набор проходил дважды: в июне и августе. Хрусталёва настаивала на том, чтобы попытать счастья ещё в первом потоке, оставив зазор на будущее: если что-то вдруг пойдёт не так, можно будет переиграть это в конце лета.

Однако в июне балерина неожиданно умудрилась подхватить воспаление лёгких и надолго слегла, так что ни о какой поездке в Москву не могло быть и речи. Пашка сходил с ума от досады, жалости к Ксении Андреевне и страха, что время упущено. Несмотря на все заверения Хрусталёвой, что в крайнем случае они всегда могут обратиться к её бывшему мужу, Пашке почему-то было очень важно поступить самому, без чьей-либо протекции.

Милка часто звонила ему из Москвы и, вероятно, шокировала своих приёмных родителей счетами за междугородные переговоры.

— Калинин, тебя к телефону!.. — то и дело заглядывал в комнату мальчиков какой-нибудь шустрый гонец, и Пашка подрывался с места как настоящий спринтер.

Мила, вероятно, считала, что звонить прямиком директрисе надёжнее, чем на вахту. Татьяна Васильевна ворчала, но всё-таки великодушно разрешала Пашке разговаривать у себя в кабинете. Иногда её тактичность доходила до того, что она бесшумно удалялась, позволяя запыхавшемуся и взволнованному мальчишке без свидетелей пообщаться со своей подругой. Пашка был до слёз благодарен ей в такие моменты за деликатность. Нет, конечно, они с Милкой не разговаривали о каких-то запрещённых или постыдных вещах, но всё же, когда никто его не подслушивал, он мог куда более искренне выразить свои эмоции и чувства. Он скучал по Милке. До одурения скучал… Да и сама она считала дни до Пашкиного приезда.

Узнав, что их июньская встреча откладывается, она расплакалась.

— Ещё целых два месяца ждать… Паш, я же не выдержу! Я просто с ума тут сойду без тебя!

Он вцепился в трубку до боли в пальцах, беспомощно вслушиваясь в плач самого дорогого ему на свете человека.

— Тебе плохо там? — осторожно спросил он. — Они… тебя обижают?

— Нет, не обижают, наоборот — балуют, холят, лелеют и исполняют любой каприз. Но я просто так соскучилась… и Москва эта дурацкая, тут столько народу! — с досадой добавила она. — Холодно и солнца мало, до самого конца мая все в куртках ходили, представляешь? Дышать нечем, фрукты какие-то безвкусные, моря нет… а теперь ещё и ты не приедешь.

— Я приеду, совсем скоро приеду, ну потерпи ещё немножечко, — уговаривал её Пашка, словно убеждал маленького ребёнка принять противное и горькое лекарство — заставлял принимать эту разлуку маленькими дозами, и тогда рано или поздно она закончится, а самой Милке обязательно полегчает.

Изначально Высоцкая планировала сопровождать своего воспитанника в Москву вместе с Ксенией Андреевной, но в конце лета на неё навалилась куча срочной работы: в детдоме появились новые дети, а также усыновляли несколько старых, и эти важные дела не отпустили директрису в столицу. Хрусталёва и Пашка тоже погрязли в бумажной рутине, собирая необходимые для поступления всевозможные медицинские справки, официальные документы, заявления и разрешения, чтобы никто не придрался к нему в Москве. В случае успеха — если его возьмут — уже не имело смысла возвращаться в Таганрог, до начала нового учебного года оставалась всего пара недель, так что Пашка должен был сразу заселиться в интернат при академии.

По такому случаю ему купили чемодан. Самый настоящий, большой, прекрасный тёмно-синий чемодан на колёсиках! Пашка никогда раньше не уезжал из Таганрога — если не считать автобусных экскурсий в Ростов-на-Дону вместе с классом, но тогда, понятное дело, они все ездили налегке, без вещей и сумок, и в тот же день возвращались обратно в детский дом.

Он с непередаваемым волнением укладывал в распахнутое чемоданное нутро свои вещи: джинсы, рубашки, футболки, куртку, балетки с майками и велосипедками, хотя в академии всем учащимся должны были выдать новую форму.

Каждая минута, каждая деталь этого грандиозного путешествия приводила Пашку в восторг. Сначала — поездка на электричке до Ростова-на-Дону. Затем пересадка на скорый поезд “Тихий Дон”: верхняя полка в купе, где было так здорово валяться на пузе и смотреть в окно; титан с горячей водой, благодаря которому можно было в любой момент выпить чаю или кофе из стеклянного стакана в красивом латунном подстаканнике; вагон-ресторан, куда Хрусталёва повела его обедать, категорически заявив, что не приемлет дорожную сухомятку, а Пашкиному растущему организму требуется суп, второе и компот… Но самое-то главное — атмосфера дороги: непередаваемый запах вокзалов и поездов, убаюкивающий перестук колёс, равномерное покачивание вагона, свежий южный ветер, врывающийся в раскрытые окна и треплющий занавески, а также бабульки на станциях, продающие яблоки, сливы и абрикосы… Чёрт возьми, это было прекрасно!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍На Казанский вокзал поезд прибывал ранним утром. Перед тем как ступить на перрон, Пашка задержался в дверях вагона, сделал глубокий вдох, окинул быстрым взглядом платформу и кишащий пассажирский муравейник, а затем прошептал себе под нос — так тихо, что никто больше этого не услышал:

— Ну здравствуй, Москва.

На время вступительных экзаменов они остановились у приятельницы и бывшей однокурсницы Хрусталёвой, степенной пожилой балерины МГАТБ на пенсии, которая проживала в знаменитой высотке на Котельнической набережной. Если квартира Ксении Андреевны в Таганроге напоминала Пашке музей, то здесь он и вовсе завис, потеряв способность соображать от всего этого убранства и великолепия. Однако недурно же жилось всем этим примам-балеринам, подумал он — впрочем, без злости или сарказма, просто с невероятным удивлением.

— Подъём хороший, — чуть ли не с порога оценила Пашку хозяйка, которую звали Еленой Аркадьевной Заболоцкой. — И выворотность тоже…

— У него прыжок замечательный, — торопливо, с гордостью, вставила Хрусталёва. — И гибкость, и координация, и музыкальность… Юный гений!

— Ну, прямо-таки “гений”, — беззлобно рассмеялась приятельница. — Однако мальчик яркий, от всей души желаю вам обоим удачи. Когда экзамены начинаются?

— Завтра на десять утра назначено собеседование и предварительный отбор. Если пройдём — то послезавтра первый тур.

При этих словах у Пашки неприятно засосало под ложечкой. Он вдруг впервые по-настоящему испугался — а что, если ему дадут от ворот поворот? Что, если он не сможет выдержать вступительные испытания? Конкурс большой, даже среди мальчиков… с чего он вообще взял, что достоин обучения в одной из лучших балетных академий мира?!

Нужно было срочно позвонить Миле. Во-первых, обрадовать её тем, что он уже в Москве, а во-вторых, подзарядиться от неё уверенностью и спокойствием на завтра. Милка всегда могла успокоить и умиротворить его, как никто другой…

Забавно, но первыми же людьми, которых Пашка и Хрусталёва встретили у дверей академии, оказались их земляки, более того — старые знакомые: Любка со своей противной матерью. Видимо, мечта сделать из своей доченьки звезду балета так и не оставила упорную толстуху…

— Ой, здрасьте! — пискнула Любка, увидев свою бывшую преподавательницу.

— Здравствуй, Люба, — сдержанно поздоровалась Хрусталёва, демонстративно игнорируя её мать.

— Привет, — совсем смутившись, буркнула девчонка, обращаясь к Пашке.

— Здорово, — нехотя отозвался он. Нежных чувств к Любке он, положим, не испытывал, но и зла на неё почём зря не держал — в конце концов, она не была причастна к тому скандалу, из-за которого ему пришлось покинуть балетный кружок. Это всё её мамаша…

Дверь академии распахнулась, и море, состоящее из родителей и детей, заволновалось, устремив выжидательные взгляды на выглянувшего оттуда педагога.

— Калинин, Муратов, Нежданов, Хьюз, Юлдашев! — громко зачитал он по списку фамилии.

У Пашки внутри всё оборвалось.

— Это меня, — сказал он глухо.

— Пойдём, пойдём, — заторопилась Ксения Андреевна, подталкивая его в сторону входа.

— Вниманию родителей и представителей, — внушительно произнёс мужчина. — Сейчас вы вместе с детьми заходите, поворачиваете направо по коридору, получаете бланк заявления и заполняете его, после чего отдаёте заявление ребёнку, а сами уходите. Ждёте на улице, пока не закончится собеседование и смотр.

Хрусталёва крепче стиснула Пашкину руку, то ли ободряя, то ли тоже волнуясь. У Пашки сердце ушло в пятки. Он что, должен будет проходить собеседование один?! А если он разволнуется и ляпнет что-нибудь не то, какую-нибудь глупость…

— Ты справишься, — негромко сказала Хрусталёва, поняв его страхи. — Ничего не бойся, веди себя естественно, спокойно отвечай на все вопросы…

— Паш, Пашка!.. — раздалось в этот миг где-то позади. Он вмиг узнал голос и резко обернулся, разыскивая глазами ту единственную, кому этот голос мог принадлежать.

Так и есть: Милка ввинчивалась в толпу — торопилась, спешила, пробивалась к нему изо всех сил, волосы её были растрёпаны, а лицо раскраснелось от волнения и быстрого бега. Она невообразимо выросла за месяцы их разлуки, даже вымахала, заметно повзрослела, но всё-таки это была его Мила, до дрожи похожая на саму себя, на ту, по которой он так скучал…

— Милка! — воскликнул он и дёрнулся, отчаянно подался к ней навстречу, но пальцы Хрусталёвой сдавили его плечо.

— Не сейчас, Паша, — внушительно сказала она. — У тебя собеседование. Нам нужно идти.

Он беспомощно переводил взгляд с дверей академии — на Милу и обратно. Взрослые шикали на неё: “Девочка, аккуратнее, куда ты лезешь? Тебя вызывали?”, но она, наплевав на все препятствия, наконец оказалась совсем-совсем близко и бросилась к Пашке в объятия.

— Мне надо идти сейчас, — быстро сказал он, одновременно сходя с ума от счастья — они снова вместе, он снова может видеть её, слышать, чувствовать…

— Да-да, конечно, — торопливо закивала Мила, улыбаясь до ушей и одновременно сверкая непросохшими блёстками на ресницах. — Я подожду тебя здесь.

— Ты чего ревёшь, глупая?

— Я не реву, то есть это я от радости… — торопливо и сбивчиво бормотала она, всё ещё не в силах разжать руки и выпустить друга из объятий. — Всё теперь хорошо будет, да, Паш? Всё будет хорошо… Ну иди же, иди! Ни пуха ни пера!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Он с сожалением оторвал её от себя и, в последний раз оглянувшись, скрылся вместе с Хрусталёвой за дверями академии.

— Давайте сюда ваши заявления, мальчики, — худенькая миниатюрная женщина с аккуратным пучком забрала у ребят документы и завела их в пустой класс. — Раздевайтесь до трусов. Подождите немного, сейчас выйдет предыдущая группа, и я вас позову. Разогревайтесь пока, — она кивнула напоследок и ушла.

— What did she say?* — спросил один из мальчишек, недоумевающе тараща глаза за круглыми, как у Гарри Поттера, очками. Пашка обратил на него внимание ещё в холле — заполняя заявление, они с мамой (вероятно, та женщина была именно матерью) негромко переговаривались на инглише и даже пару раз обратились с уточняющими вопросами к Хрусталёвой, которая сносно владела английским языком.

— Э-э-э… она сказала, чтобы… — от волнения даже такие простые слова, как “одежда” и “снять”, вылетели у Пашки из головы. — Короче, раздевайся. Вот! — и он наглядно — жестами, на собственном примере — показал, что от него требуется.

— Oh, I got it, thanks! — часто закивал пацан и широко улыбнулся, демонстрируя брекеты на зубах. — Спасибо! — добавил он по-русски.

— А ты откуда? — поинтересовался Пашка. — М-м-м… Кантри? Ю-Эс-Эй?

— No, I`m from Canada, — отозвался тот. — My name is Shale Hughes.

— Ай эм Павел… Короче, Паша. Можно просто Пашка.

— Пащка, — послушно повторил он.

Искоса посматривая друг на друга, мальчики принялись стаскивать с себя одежду. Каждый понимал — сейчас не до глупого стеснения или жеманства, комиссия будет оценивать всё, в том числе и внешние данные, а также пропорции фигуры.

— Интересно, как этот чудик собирается учиться в академии, если не говорит по-русски? — негромко хмыкнул один из пацанов — кудрявый, высокий, отличающийся явно спортивным телосложением. — Твоя моя не понимай?

Другие мальчишки захихикали, но Пашка не поддержал шутку.

— Я… немножко понимай, — канадец обезоруживающе улыбнулся. — Я учусь, каждый день много занимаюсь русский язык. Но это немножко трудно… да?

— Интересно, в Канаде нет балетных школ, что ли? — пробурчал кудрявый.

— Наверное, русские — самые лучшие, — предположил худенький веснушчатый парнишка. С этим никто не стал спорить.

Они принялись разогреваться. Кто-то отправился к станку, кто-то уселся на шпагат, кто-то выполнял прыжки и плие**.

— На самом деле собеседование — фигня. Самое рубилово во время туров начнётся, — вздохнул кто-то. — А самый сложный — третий…

— Девчонкам тяжелее, их больше поступает, — заметил кудрявый. — Все хотят стать примами-балеринами… — и засмеялся.

— Мне моя преподавательница говорила, что настоящий премьер или прима рождается раз в десять лет, — важно поведал веснушчатый. — Там и внешность должна быть подходящая, и физические данные, и работоспособность, и талант. Вот когда всё это совпадёт — тогда звезда и получается.

— А остальные кто? — не понял кудрявый.

— А остальные просто… труженики балета.

— Точнее, кордебалета, — фыркнул Пашка.

Немного помолчали.

— У девчонок конкурс — десять человек на место. А у нас из каждой пятёрки только двоих выкинут, — наконец снова завёл ту же песню кудрявый, пытаясь бодриться.

— Ну и что? — пожал плечами Пашка. — Думаешь, в академию мальчишек чисто для количества наберут? Они скорее возьмут лишнюю, но талантливую девчонку, чем бездарного пацана.

— Не, ребята, слушайте сюда! — важно заявил самый мелкий пацан в компании. — На смотре самое главное — в ритм попасть. Там же на пианино играть будут. Вот самое сложное — это прыгать в такт, второй попытки не дадут. Если начнёшь скакать мимо музыки — до свидания!

Остальные невольно поёжились.

— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил Пашка.

— А я в июне пробовал поступать. Вылетел в третьем туре, но мне порекомендовали ещё и в августе попробовать…

Все посмотрели на него с уважением, как на бывалого.

В это время дверь класса приоткрылась и знакомая уже женщина с пучком поманила их ладошкой:

— Мальчики! Все за мной! Быстро!

___________________________

* Приблизительное содержание разговора канадца и Пашки на английском:

— Что она сказала?.. О, я понял, спасибо!

— А ты откуда? Страна? США?

— Нет, я из Канады. Меня зовут Шейл Хьюз.

— А я Павел.

** Плие — приседание. Балетный термин (образован от французского plié, plier — сгибать), обозначающий сгибание одной либо обеих ног.