28

Москва, 2015 год

В Пашкин выпускной год они с Милой слегка отдалились друг от друга.

Вернее, не так — им просто стало не хватать времени на то, чтобы поддерживать общение на прежнем уровне.

Пашка разъезжал по российским и международным танцевальным конкурсам, брал призовые места и медали, участвовал в спектаклях, репетировал до изнеможения и готовился к выпускному — их курс должен был показать на сцене Театра балета “Спящую красавицу”. Пашка — принц Дезире, конечно же. В роли Авроры — Наташа Перова, самая талантливая девочка на курсе. Любка Вишнякова — фея Канарейка. Шейл Хьюз — король Флорестан. Артём Нежданов и Тонечка Городецкая были заняты в кордебалете.

Откровенно говоря, руководство Театра балета давно уже сделало Пашке заманчивое предложение, от которого отказался бы только полный кретин. После окончания академии его ждали в труппе с распростёртыми объятиями, у него уже было имя, была какая-никакая известность, а также блестящая профессиональная репутация и список впечатляющих побед за плечами. Но всё равно выпускной спектакль был грандиозным событием для всех ребят, а также их педагогов — его ждали с трепетом и волнением, приглашали родителей и друзей, о нём говорили и думали с утра до ночи, пропадая в танцклассах целыми днями и падая в кровать полумёртвыми от усталости.

Милка тем временем весело и беззаботно проводила время со своим парнем Эдиком и новыми друзьями, которыми постепенно обросла в Москве. В интернате у Пашки она появлялась всё реже, созванивались они тоже не слишком регулярно, и нередко Мила звонила старому другу лишь ради того, чтобы он отмазал её от каких-нибудь проблем или прикрыл перед родителями. В её жизни появились новые интересы — тусовки, вечеринки в клубах, алкоголь… Пашка подозревал, что и лёгкие наркотики тоже. Впрочем, все попытки вразумить её ни к чему не приводили: Мила с некоторых пор возомнила себя чересчур взрослой и сразу привычно ощетинивалась, огрызаясь, что сама за себя в ответе и чтобы он не смел её воспитывать.

Эдик был её одноклассником. Они с Милой встречались уже пару лет и, откровенно говоря, Пашка подозревал, что те изменения в характере подруги, которые ему так не нравились — влияние её бойфренда. Отношения не были гладкими — парочка то бурно ссорилась (в такие моменты Мила бежала к Пашке и рыдала у него на плече), то не менее бурно мирилась (после чего Мила снова надолго пропадала). В конце концов Пашка махнул рукой, решив, что они там сами разберутся, хотя прошлых доверительных отношений с Милкой ему всё-таки не хватало.

Впрочем, откровенные разговоры между ними по-прежнему иногда возникали.

— Паш, а ты всё ещё девственник? — спросила как-то Мила, когда ему удалось пораньше закончить репетицию и вырваться на короткую прогулку.

Он споткнулся от неожиданности и покраснел. Мила ахнула и засмеялась.

— Только не говори мне, что… боже, какой ты смешной и милый!

— Ничего смешного, — отозвался он уязвлённо.

— Хочешь сказать, что ждёшь свою первую и единственную? — продолжала хихикать и поддразнивать его Милка. — Чтобы лечь в постель только с ней?

— Я что, похож на романтичного восторженного идиота? — буркнул Пашка. — Просто… пока не получалось как-то.

— Ну ты даёшь… — она недоверчиво покачала головой. — Как же ты справляешься, бедный? У вас же куча девчонок в академии, неужели никто до сих пор не согласился дать тебе разочек?

— Я и не просил.

— Ну и дурак, — припечатала она.

— А ты что… хочешь сказать, что ты уже… уже не… — Пашка замялся, подбирая нужное слово.

— Я “уже не”, — засмеялась Мила, совершенно не чувствуя смущения. Он испытал в этот момент странное чувство раздражения — то ли потому, что Мила его обскакала, то ли потому, что сделала это именно с противным Эдиком, которого он терпеть не мог. Однако живое любопытство всё-таки пересилило остальные эмоции.

— Ну и как… оно? — спросил он с волнением.

— Ну, у вас, у парней, всё по-другому, конечно… — протянула она. — Но в целом… знаешь, очень даже ничего.

— Но не “вау”? — уточнил он.

— Но не “вау”, — подтвердила Мила. — Однако ты всё-таки не тяни с этим делом, а? Хочется сравнить впечатления.

Артём и Шейл тоже поторапливали Пашку, прикалываясь, что он “засиделся в девках”. Сами они давно уже испытали все прелести интимных утех — Нежданова лишила невинности двадцатилетняя балерина из театра, а Шейл встречался со сверстницей из академии. К восемнадцати годам ничего больше не напоминало о том нескладном очкастом подростке с брекетами на зубах и жутким акцентом — Хьюз считался одним из главных красавчиков на курсе, и девчонки вешались на него пачками.

Впрочем, свои сексуальные подвиги друзья вполне могли и преувеличивать ради красного словца, поэтому все их россказни Пашка мысленно делил на десять. А вот Милке… Милке он верил. Она бы не стала врать и приукрашивать.

Если бы кто-нибудь сказал Пашке в этот момент, с кем будет его первый раз — он поднял бы того человека на смех и не поверил бы ни на секундочку.

Это случилось на генеральном прогоне накануне спектакля.

Никто толком не понял, как всё произошло. В центр сцены поочерёдно выбежали шесть девушек в разноцветных костюмах с крылышками: это феи собирались одаривать новорождённую крестницу. В па-де-сис* после адажио у каждой из шестерых была своя коротенькая вариация. Когда очередь дошла до феи Канарейки, Любка подпрыгнула и… как-то очень неловко приземлилась. Прыжок, в общем-то, не был слишком высоким или сложным, она просто неправильно повернула опорную ногу. Опомнились все только тогда, когда увидели, что девушка скорчилась на полу, не в силах пошевелиться, а лицо её исказила гримаса страшной боли. Музыка тотчас же остановилась. Все, кто был в этот момент на сцене и в зале, кинулись к Вишняковой.

По Любкиному лицу градом катились крупные слёзы, сама она была белая как мел, а правое колено приобретало угрожающий красно-фиолетовый оттенок и опухало прямо на глазах.

— Связка!.. — ахнул кто-то. Хорошо, если растяжение, а вдруг разрыв?!

— Как ты, Люба? — не на шутку встревоженный хореограф присел перед балериной.

— Больно… — выдохнула она, зажмурившись. — Мамочки-и-и, как больно…

— Врача зовите. Быстро! — меняясь в лице, рявкнул хореограф не своим голосом.

Вскоре стали известны подробности: Любка порвала переднюю крестообразную связку колена. Это была тяжёлая травма, требующая хирургического вмешательства — и хорошо бы в течение ближайшей пары недель, пока концы разорванных связок ещё не сжались и их можно было сблизить.

Для Вишняковой случившееся стало трагедией. Никто не решался озвучить это вслух, но все прекрасно понимали: пропуск выпускного спектакля хоть и беда, но не такая страшная, а вот последствия… Для того, чтобы восстановиться после операции, потребуется от четырёх месяцев до полугода. А уж о том, чтобы вернуться в балет, никто сейчас даже не заикался — слишком туманной, отдалённой и несбыточной выглядела эта перспектива.

Девчонки-однокурсницы боялись смотреть Вишняковой в глаза, когда в тот же вечер её привезли из больницы в интернат. Каково это — осознавать, что твоя жизнь рухнула, а остальные в это же время продолжают спокойно репетировать и готовиться к завтрашнему спектаклю?! Роль феи Канарейки срочно передали Городецкой, и Тонечка испытывала по этому поводу самые смешанные чувства — и радость, и жалость, и дикий, выжигающий глаза стыд, словно это она была виновата в Любкиной беде. Все эти семь лет девушки были не просто соседками по комнате, но ещё и подругами…

Тонечке пришлось учить новую партию в сжатые сроки, почти с нуля, так что в ту последнюю ночь накануне выпускного спектакля она так и не вернулась в интернат — зависла в репетиционном зале вместе с преподавателем, отрабатывая свою роль до мелочей.

Пашка, не на шутку растревоженный происшествием, ворочался на кровати с боку на бок, но волновался не о завтрашнем спектакле, а о состоянии Вишняковой. Они никогда не были особо дружны, но и прежняя вражда давным-давно сошла на нет, Любка оказалась в целом неплохой девчонкой, и они нередко выступали в паре. Теперь он отчаянно, до слёз, жалел её, не представляя, каково это — оказаться лишённым возможности танцевать?! Это же всё равно, что перестать дышать…

В конце концов Пашка неслышно, чтобы не разбудить Шейла и Артёма, поднялся с кровати и выскользнул из комнаты.

Женские комнаты располагались на третьем этаже интерната. Уже подойдя к нужной двери, он запоздало спохватился: два часа ночи! Впрочем, интуиция подсказывала ему, что Вишнякова не спит. Он бы точно не смог спать в такой ситуации! И правда — едва он легонько стукнул костяшками пальцев в дверь, как услышал с той стороны приглушённое:

— Кто там?.. Открыто.

Любка сидела на кровати с красным, зарёванным, опухшим лицом, и было ясно, что плачет она уже несколько часов подряд — не рыдает и не истерит, а тихо, безнадёжно и горько плачет в одиночку. Пашка едва не задохнулся от безысходности и отчаяния, которые так и витали в воздухе и были отчётливо написаны на Любкиной физиономии.

— Чего тебе, Калинин? — буркнула она, шмыгнув носом и пытаясь остановить всхлипывания.

— Ты… как? — он осторожно присел на краешек кровати и почти с ужасом покосился на её ногу, перетянутую эластичным бинтом. Любка перехватила его взгляд и тоже уставилась на свою конечность — яростно, почти с ненавистью.

— Лучше всех, — огрызнулась она ядовито. — Не видишь, что ли?

— Сильно болит? — не обращая внимания на её тон, спросил Пашка. Лицо Вишняковой исказила гримаса.

— Болит? — переспросила она. — Да при чём тут это?! У меня и обезболивающее есть, но… да ты всё равно не поймёшь! — она с досадой махнула рукой и снова беззвучно заплакала, не стесняясь его присутствия, точно Пашки вообще здесь не было или ей просто было уже на всё наплевать.

— Пойму. Я… очень хорошо тебя понимаю, — горячо и убеждённо заговорил Пашка. — Если бы такое случилось со мной… я бы умер.

Любка даже слёзы лить перестала — приоткрыв рот, она с изумлением уставилась на своего однокурсника.

— А ты хреновый утешитель, однако, — выдохнула она.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Я просто хотел сказать, что… действительно понимаю, — неловко пояснил он.

Любка на миг прикрыла глаза.

– Я не знаю, что дальше, Паш. Правда. Всё, чем я жила столько лет… мечты… и планы… и надежды… всё рухнуло. За какие-то считанные секунды вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я просто в шоке. Я… вообще не представляю, что теперь делать. Мать меня убьёт, — добавила она дрогнувшим голосом.

— Убьёт? — поразился Пашка. — Да за что же?! За несчастный случай? За травму? Кто она у тебя — зверь, что ли?

Любка, всё так же не открывая глаз, покачала головой, словно не слышала, что он ей говорил, и убеждённо повторила:

— Мать меня убьёт…

Некоторое время они сидели рядом в полном молчании. Пашке даже показалось на миг, что Вишнякова заснула, потому что её дыхание стало ровным, а глаза по-прежнему были закрыты. Но тут Любка распахнула их и взглянула на Пашку — беспомощно, растерянно, тоскливо, как побитая собачонка.

— Чем я могу тебе помочь, Люба? — тихо и серьёзно спросил он.

Она медленно и задумчиво покачала головой.

— Никто не может мне помочь сейчас. Но… спасибо за то, что как минимум попытался. Я это запомню.

Поддавшись порыву, он придвинулся ближе к Вишняковой и принялся стирать слёзы с её щёк — бережными, успокаивающими, осторожными движениями.

Любка вздрогнула и замерла, уставившись на него с изумлением и недоверчивостью. Подобная нежность по отношению к ней была совсем ему не свойственна прежде… Её губы дрогнули и приоткрылись — без всякого подтекста или намёка, но он сделал то единственно правильное, что только возможно было сделать в этой ситуации: потянулся к этим робко зовущим губам и поцеловал.

Это был странный поцелуй. Пашка словно забирал у неё часть боли, а она с готовностью её отдавала. Как в партнёрской поддержке в балете — абсолютное, полное, безграничное доверие.

В какой-то момент поцелуй сделался глубже, ярче, насыщеннее — и вот уже Люба сама подалась вперёд и прижалась к нему, положила руку ему на затылок, притянула к себе, требуя большего… Он рывком стянул с себя футболку и помог девушке избавиться от её пижамы. Вишнякову трясло то ли от страха, то ли от возбуждения, то ли от чего-то ещё, ему непонятного.

— Не бойся, — шепнул он, осторожно укладывая её на подушку. — Я не сделаю тебе больно.

___________________________

* Па-де-сис (от фр. pas de six) — балетный танец, исполняемый шестью участниками.