38
Таганрог, 2018 год
Павел не любил зиму в Таганроге. Серо, слякотно, неуютно и промозгло, вместо снега под ногами — грязевая каша… И хотя к концу февраля температура редко опускалась ниже нуля, всё равно с моря дул пронизывающий до костей ветер, заставляя людей ёжиться от холода и поплотнее запахивать полы куртки или пальто.
Однако даже плохая погода не смогла омрачить радости от встречи с родным городом. От знакомых до замирания сердца мест, от любимых улиц, избеганных вдоль и поперёк, от тайных закоулков, которые возвращали Павла в детство… Счастливое, несмотря ни на что. И хотя большая часть мальчишеских лет прошла в детдоме, Павел неизменно вспоминал то время с благодарностью и теплотой.
Во многом, конечно, это была заслуга Татьяны Васильевны Высоцкой, которая была всем детям не только директором, но и самой настоящей мамой. В этом году она праздновала свой юбилей и торжественно уходила на пенсию. Это событие вкупе с шестидесятилетием детского дома и стало тем самым поводом, который собрал бывших воспитанников вместе спустя годы.
Организацией мероприятия вот уже несколько месяцев подряд активно и ответственно занималась Милка. Павел только диву давался энтузиазму, с которым она взялась за дело. Нужно было не просто устроить классный праздник для директрисы и бывших детдомовцев, но и сохранить всё в секрете от Высоцкой, чтобы получился настоящий сюрприз. В день Икс в столовой детского дома (она же — актовый зал) шли тайные приготовления: воспитанники помогали украшать помещение воздушными шарами и утверждали окончательные детали самодеятельной концертной программы.
Мила уехала в Таганрог пораньше, примерно за неделю до юбилея, чтобы успеть всё основательно и качественно подготовить. Павлу же удалось вырваться из Москвы буквально на пару дней, слишком надолго из театра его не отпустили. Он и так немного потерял форму, восстанавливаясь после сотрясения мозга и переломов, и хотя в полную силу танцевать по-прежнему не мог и с сольными партиями на сцену всё ещё не выходил, всё равно от него требовалось исправно посещать хореографические классы, а также уделять должное внимание хотя бы растяжке, если уж не прыжкам и не поддержкам, и присутствовать на репетициях.
Павел планировал остановиться в гостинице, хотя у него имелось собственное жильё в Таганроге, даже не одно, а целых два. Первая квартира досталась от мамы, вторая — от Хрусталёвой, которая, не имея других родственников и близких людей, оформила завещание в пользу своего самого талантливого и самого любимого ученика.
В мамину квартиру Павел пустил пока пожить Любу Вишнякову, бывшую однокурсницу — ту самую, что стала когда-то его первой женщиной. Разумеется, без всякой арендной платы, достаточно было того, что Вишнякова оплачивает коммунальные услуги и вообще поддерживает в квартире порядок и чистоту. Присматривала она также — по просьбе Павла — и за квартирой покойной Хрусталёвой, которая была и её педагогом тоже. Там Павел так и не решился ничего менять или переделывать; тем более немыслимым казалось сдать эту святая святых каким-нибудь квартирантам — поэтому он оставил всё так, как оно было при жизни Ксении Андреевны. Словно в музее: те же картины, портреты, старые афиши и фотографии…
Павел помнил свой короткий, но убедительный разговор с Любиной матерью в день выпускного спектакля. Неизвестно, повлияло ли это на её дальнейшие отношения с дочерью, но факт оставался фактом — Люба вырвалась-таки из-под материнского крыла и жёсткого контроля, зажив в конце концов самостоятельной жизнью. К сожалению, она не стала великой танцовщицей, не смогла восстановиться после травмы (еле заметная хромота так и осталась — некритично для жизни, в том числе и личной, но невозможно для сцены). Зато Люба открыла собственную школу современного балета, снимая зал в том самом Дворце культуры, который из “ДК котлостроителей” был несколько лет назад переименован в “Фестивальный”, но в целом остался тем же, что и прежде — ни внутри, ни снаружи практически ничего не изменилось.
Поначалу ощущение было очень странным: приехав в свой город, останавливаться в гостинице подобно чужаку. Да ещё и смутная тревога, завладевшая им в Москве, не отпускала…
Когда они с Дашей выходили из подъезда к ожидающему их такси (она ездила провожать его в аэропорт), Павлу вдруг показалось, что вдали мелькнула знакомая фигура в чёрной куртке с капюшоном, надвинутым на глаза. Впрочем, тут же и исчезла. Почудилось?.. Глупо было напрягаться из-за каждого похожего прохожего, убеждал себя Павел, но…
— Может, всё-таки полетишь вместе со мной? — спросил он Дашу, с беспокойством вглядываясь в ту сторону, где ему померещился зловещий силуэт, но такси уже выруливало со двора на улицу. — Думаю, на мой рейс ещё остались места, можем купить билет онлайн прямо сейчас.
— Спасибо, Паш, но нет. Что мне там делать? — она улыбнулась. — Честное слово, никогда не понимала, зачем на встречи выпускников и корпоративы приходят со своими вторыми половинами или детьми… это ваш праздник, ваш круг, я там буду совершенно чужая и ненужная, не хочу мешать вам веселиться.
— Ну как это — ненужная, — он притянул её к себе. — Мне ты нужна. Очень-очень нужна…
Даша потёрлась щекой о его плечо, благодарно чмокнула в щёку.
— Это ведь ненадолго! Завтра ночью ты уже вернёшься, какие проблемы?
— Будь осторожнее, ладно? — поколебавшись, всё-таки сказал он. — Хотя бы ради меня. Не ходи одна поздно вечером, береги себя, не открывай дверь незнакомцам…
— И не бери конфетки у чужих дяденек! — посмеиваясь, подхватила Даша, но, заметив его не на шутку встревоженный взгляд, всё же посерьёзнела.
— Я буду осторожна, Паша. Обещаю.
Бросив рюкзак в гостинице, Павел решил немного прогуляться, пока ещё оставалось достаточно времени до празднования.
Он и не заметил, как ноги сами привели его к Центральному рынку. Просто шёл и шёл куда глаза глядят… А глядели они, оказывается, именно сюда. И Павел даже не сразу им поверил, когда увидел возле молочного павильона знакомую с детства торговку марлей Наташу, которая некогда так яростно и экспрессивно желала “всраться” всем пенсионерам. Словно и не было всех этих лет, словно ему сейчас снова — десять, и он только что удрал из детского дома во внеурочный час, чтобы прошвырнуться по рынку и стырить что-нибудь вкусненькое.
Павел остановился чуть поодаль, напряжённо замер… Наташа заметила его пристальное внимание и резко обернулась.
— Ну? — спросила она не слишком-то вежливо. — Чего уставился, парень? Что надо?
Павел сглотнул.
— Тётя Наташа, а вы… вы меня не помните? — спросил он, хотя понимал, что едва ли — сколько той шпаны ошивается каждый день на рынке, поди упомни всех!.. Однако случилось чудо: торговка часто заморгала, потом сощурилась, вглядываясь в его лицо, и вдруг всплеснула руками.
— Та не может бы-ы-ыть!.. — нараспев вскричала она. — Ты ж тот самый малой, что постоянно тут вертелся-крутился под ногами, лет этак…
— Десять, — подсказал он, улыбнувшись. — Десять лет назад.
— И ведь не изменился почти, засранец! — вздохнула она. — Ты откуда взялся-то? Где живёшь теперь?
— В Москве, тёть Наташ.
Она крепко, точно родного сына, обняла его, действительно радуясь этой незначительной встрече, а его с головы до ног словно прошило теплом.
На рынке по-прежнему можно было найти что угодно. Здесь было абсолютно всё, даже птичье молоко, пожалуй. Но бубликов — таких же ароматных, как в детстве, с мягкой сердцевиной и хрусткой корочкой, густо присыпанной маком, — не было.
И Милки, доверчиво сжимающей его ладонь и с аппетитом откусывающей от бублика, Милки, глазеющей из-под неровной чёлки по сторонам с непосредственным живым любопытством, Милки, заворожённо замирающей перед россыпью бус, браслетов, брошек и ярких блестящих заколок для волос, точно сорока, Милки, смеющейся и запрокидывающей голову, — её тоже не было.
Точнее — где-то, конечно же, она была. Ближе, чем можно себе представить. И уже через пару часов они должны были увидеться в детском доме…
Да только у этой Милки не осталось почти ничего общего с той беззаботной и наивной девчонкой, которая столько лет подряд держала в руках его сердце.
С той, которую он так любил…
И сюрприз, и сам праздник в итоге удались на все сто. Вечер получился добрым, светлым и действительно семейным. Да они все и были друг для друга семьёй — одной большой, дружной, замечательной, самой настоящей семьёй…
Павел с грустью отметил, что Татьяна Васильевна сильно сдала и постарела. От нахлынувших чувств, от поздравлений, цветов и подарков, песен и танцев, которые посвящали ей дети — её дети, маленькие и большие — она то и дело принималась растроганно плакать.
На смену Высоцкой должна была прийти новая директриса — сама бывшая воспитанница детского дома. Она сидела сейчас за столом рядом с Татьяной Васильевной, подбадривала её и клятвенно заверяла, что будет заботиться обо всём так же преданно и искренне, как и её предшественница, а та лишь кивала и утирала слёзы платочком.
Милка казалась непривычно тихой, непохожей на саму себя. С собранными на затылке волосами, без косметики и в простой неброской одежде она выглядела пятнадцатилетней девчонкой. Почти не пила, не выкрутасничала, не отчебучивала никаких номеров в своём стиле, не скандалила. Когда старые знакомые забрасывали Павла вопросами про балет, Мила даже не вставляла привычные ехидные замечания по ходу беседы.
Павел с трудом отбивался от настойчивых просьб усесться в шпагат “вот прямо здесь и сейчас”, мотивируя тем, что в джинсах это неудобно, и затверженно отвечал на одни и те же вопросы: про геев в балете, про “колготки”, про отсутствие трусов у мужчин-танцовщиков.
— А вот в интернете так много фотографий и картинок ног балерин, — с жаром говорил ему кто-то из бывших одноклассников. — Там две ступни рядом — одна в пуанте, а другая полностью изуродована, смотреть страшно — синяки, шишки, кровяные мозоли… Это у вас только после спектаклей так или постоянно?
— У мужчин с этим попроще, потому что мы не танцуем в пуантах, — терпеливо объяснял Павел. — Мы танцуем исключительно в балетках.
— В них ноги не разбиваются?
— Разбиваются, но не до такой степени, как у женщин. У тех всё действительно по-страшному, я им очень сочувствую.
— Даже здесь мужикам больше повезло, а бабы мучаются, — со вздохом подала наконец голос Мила.
— У тебя всё нормально? — негромко спросил он, когда от него все отстали. — Ты какая-то кислая весь вечер. Даже почти не ешь и не пьёшь.
— Нормально, — коротко отозвалась она. — Просто тошнит немного и голова кружится.
Его осенила внезапная догадка.
— Ты не беременна, случайно?
Мила в непритворном ужасе округлила глаза.
— Совсем спятил?
— А что я такого сказал? В браке иногда рождаются дети… — насмешливо заметил он.
— Нет, я не беременна, — резковато отозвалась Милка. — Только этого мне сейчас ещё и не хватало…
— Ребят, что же вы сидите и скучаете со мной, престарелой тёткой? — вмешалась вдруг Татьяна Васильевна. — Вон как все веселятся… Паша, почему ты не приглашаешь Милу на танец?
— Она плохо себя чувствует, Татьяна Васильевна, — отозвался Павел. — У неё же с вестибуляркой проблемы с детства, вы в курсе. Так что танцевать ей… противопоказано.
— Что за чушь, — Мила дерзко вскинула подбородок. — Я в полном порядке. И правда, Паша, почему же ты не приглашаешь меня на танец?
Некоторое время он сканировал изучающим взором её лицо — что-то она ещё задумала? Мила смело встретила его взгляд.
— Ну что ж, — сказал он, принимая вызов. — Пойдём потанцуем.