42

Таганрог, 2018 год

Павел проснулся, когда Мила чуть пошевелилась. Он открыл глаза, с некоторым недоумением осматривая обстановку гостиничного номера и не сразу сообразив, что он тут делает.

На журнальном столике стояла почти пустая бутылка. Тут же шарахнуло воспоминанием: они с Милой пьют коньяк, сидя прямо на ковре перед электрокамином и передавая друг другу бутылку, и разговаривают, разговаривают, разговаривают… всю ночь напролёт. Она так и заявила ему перед тем, как они заявились вместе в её гостиницу: хочу напиться до беспамятства вместе с тобой.

Сквозь неплотно задёрнутые шторы просачивались первые робкие лучи рассвета, являя взору чересчур пафосный номер с излишком провинциального шика, стилизованный под якобы королевскую роскошь. Золотое и алое, ковры, светильники, картины, зеркала… Гостиная отделялась аркой от спальни, где стояла двуспальная кровать с балдахином.

До спальни они в итоге так и не добрались: просидели всю ночь возле камина, там же под утро и вырубились. Павел неловко привалился спиной к мягкому креслу, а Мила устроила голову у него на коленях — так оба и заснули, даже не раздеваясь.

Павел перевёл взгляд вниз, на Милку, голова которой по-прежнему покоилась на его коленях. Подруга спала нервно и беспокойно, губы её едва заметно беззвучно шевелились, точно она разговаривала с кем-то во сне, лицо выглядело бледным и измученным. Павел осторожно, стараясь не разбудить, погладил её по волосам. И тут же его затопило осознанием того, что он услышал от Милы вчера: у неё рак. Опухоль головного мозга. Операция невозможна.

— Как давно ты узнала? — спросил он у неё, когда обрёл способность более-менее связно разговаривать.

— Двенадцать дней назад, — без запинки ответила Мила. Эта чёткость заставила его сердце сжаться. Видимо, с того самого момента на счету был каждый день.

— Кто ещё в курсе?

— Миша и родители. Не хочу больше никому говорить. Чтобы все смотрели на меня с любопытством и ужасом, старательно делая сочувствующе-скорбные лица… Бр-р. И ты тоже не смей никому рассказывать, понял? Рано или поздно они всё равно узнают. Но… я этого, к счастью, уже не увижу, — она усмехнулась.

— Перестань, — Павел не был суеверным, но сейчас захотел зажать ей рот ладонью. — Что за пессимистичные прогнозы? Ведь есть же… должны быть какие-то способы решения!

— Я же сказала тебе: никто не возьмётся делать операцию, это бесполезно, мы консультировались с разными специалистами. Опухоль слишком большая.

— Чёрт, да откуда она вообще взялась?!

— Видимо, была давно, с детства. Просто никак себя не проявляла… Ну, кроме тех головокружений, ты помнишь? Которые все списывали на слабый вестибулярный аппарат. Никто же не заморачивался серьёзными обследованиями, я была вполне здоровым и активным ребёнком…

— А разве так бывает? Чтобы не проявлялось столько лет — и вдруг…

— Бывает, Пашечка. Рак может быть миной замедленного действия и молчать годами, а потом… потом рвануть. В моём случае сыграло свою роль и расположение опухоли, — Мила отхлебнула коньяк из горлышка бутылки, поморщилась.

— Тебе же пить нельзя, наверное, — запоздало спохватился Павел, но она только отмахнулась:

— И курить тоже. Теперь-то уж чего… В общем, есть некие “немые” зоны мозга, как мне объяснили. В них опухоль может вырасти до довольно больших размеров, но никак не давать о себе знать. А вот когда опухоль начинает затрагивать области, отвечающие за жизненно важные функции… то всё развивается очень стремительно.

Павел забрал у неё бутылку, тоже сделал большой глоток.

— В моей конкретной ситуации стимулом к агрессивному росту послужила поездка в Таиланд, — помолчав, сказала Мила. — Тропический климат, яркое солнце, жара… процесс пошёл очень быстро. И уже здесь, в Москве, я начала чувствовать себя плохо. Тошнота и рвота, головная боль, разбитость и слабость, ухудшение зрения, проблемы с координацией… Миша тоже сначала грешил на беременность. Он-то и заставил меня записаться на приём к врачу. Гинеколог ничего не обнаружил, но, выслушав симптомы, немедленно отправил на компьютерную томографию. Ну, вот и… — она не договорила. Впрочем, тут и так всё было понятно. Но Пашка не собирался так легко отступаться.

— А если проконсультироваться не с нашими врачами, а за границей? Там хорошие специалисты, просто замечательные…

— Вряд ли они отменят сам факт того, что опухоль слишком распространилась и удалить её уже нельзя, — ровным голосом отозвалась Мила.

— Ну, а если… если без операции, то… Химиотерапия, лучевая терапия… — быстро и сбивчиво заговорил он. — Я не очень хорошо в этом разбираюсь, но ведь есть какие-то иные пути решения… Должны быть!

Мила взяла его лицо в ладони, заставила взглянуть себе в глаза.

— Я умру, Паша, — сказала она серьёзно и спокойно. — Всё, о чём ты сейчас говоришь… в лучшем случае лишь малюсенькая отсрочка, а не отмена самого приговора. Финал неизбежен.

Словно почувствовав чужой пристальный взгляд, Мила завозилась, распахнула глаза и тоже уставилась на Павла.

— Что, уже утро? — спросила она хрипло, морщась и потирая виски.

— Утро, но очень раннее. Можешь ещё поспать, — отозвался он. — Только переберись на кровать или на диван хотя бы…

Она села, обхватив колени руками.

— Мы что — прямо вот так и дрыхли всю ночь на полу? Как бомжи…

— Ну почему “бомжи”… с коньячком, да возле камина, на мягком ковре — вполне по-барски, — попытался пошутить он.

— Господи, кофе хочу — умираю! — простонала она. Похоже, слово “умираю” ещё не приобрело в её повседневной речи зловещего оттенка: Мила просто не привыкла воспринимать это выражение в прямом, а не в переносном смысле, и ляпнула бездумно, на автомате. Зато Павел невольно дёрнулся, будто от ожога.

— Я сейчас сделаю… — пробормотал он, поднимаясь с пола и избегая её взгляда. В номере была своя кофемашина, что сейчас оказалось весьма кстати.

— Спасибо, Пашечка.

— А разве кофе тебе… — снова запоздало сообразил он, но Мила решительно перебила:

— Ага, не рекомендуется, я знаю. Но всё равно выпью, потому что мне ужасно хочется кофе. Без утренней сигаретки, так и быть, обойдусь.

Пока Павел возился у кофемашины, Мила переползла с ковра на кресло, поджала ноги и обняла себя за плечи. В номере было тепло, но её колотил лёгкий озноб, какой иногда бывает с утра сразу после пробуждения. Поданную Павлом чашку она приняла с благодарностью, обхватила её ладонями, согреваясь, поднесла к носу и блаженно вдохнула кофейный аромат.

Он устроился со своей чашкой в соседнем кресле.

— Когда ты уезжаешь? — спросила Мила.

— Сегодня вечером самолёт. А ты?

— У меня на завтра билет. Я собиралась ещё погулять немного, побродить тут везде… Пока занималась подготовкой праздника, совсем города не видела, — Мила пожала плечами. — К морю хотела сходить.

И Павел решился.

— Я с тобой завтра полечу, — твёрдо сказал он. — Одной тебе сейчас оставаться — совсем не дело, так что я тебя здесь не оставлю.

— Паш, не надо… — начала было она, но, наткнувшись на его жёсткий взгляд, тут же осеклась и уточнила лишь:

— А у тебя не будет неприятностей в театре?

— Не будут, я договорюсь. В Москву в любом случае мы вернёмся вместе. Как ты вообще сюда одна прилетела, а если бы тебе прямо в самолёте плохо стало?! — возмутился он подобной безответственности.

— Мишка тоже не хотел меня отпускать, — негромко призналась Мила. — Мы здорово поссорились перед моим отъездом. Орал как резаный. Типа, никакой Таганрог меня сейчас волновать не должен, и уж тем более не моё дело — юбилеи организовывать, мне нужен лишь покой, покой и ещё раз покой. Придурок… — добавила она с досадой.

— Никакой не придурок, — Павел покачал головой. — Он за тебя волнуется.

— Ага, будь его воля — запер бы меня уже сейчас в хосписе, приковав наручниками к койке, и пичкал лекарствами… Я так мечтала об этом празднике в нашем детдоме! Я столько месяцев к нему готовилась!

— Кстати — о лекарствах. Ты что-нибудь принимаешь? — спохватился Павел.

— Пока только обезболивающее. Помогает так себе, но без таблеток было бы совсем хреново, голова почти каждый день раскалывается…

— Как же тебя родители отпустили? — вздохнул он в сердцах.

— А разве они могли мне когда-нибудь что-нибудь запретить? — усмехнулась Мила.

— Ну, а муж-то что?

— Ничего. Звонит, пишет. Я не отвечаю, не беру трубку или сбрасываю его звонки.

— Это очень глупо… и жестоко, — серьёзно сказал Павел и в этот момент вспомнил о собственном телефоне. Поискал его вокруг глазами, но тут же сообразил, что со вчерашнего вечера так и не вынимал его из кармана. Он же обещал позвонить Высоцкой утром! И… Даша, чёрт! Даша!!! Он не звонил ей вчера и даже не написал ни разу, просто забыл, а она, должно быть, с ума сейчас сходит! Хорош же он, ничего не скажешь. Скотина последняя!

На дисплее светилось два пропущенных вызова от Даши и одно сообщение от неё же, в котором она спрашивала, всё ли с ним хорошо. Сгорая со стыда, он быстро набрал ей ответ, оправдавшись тем, что не заметил, как заснул. Также намекнул на то, что задержится в Таганроге. Назвать истинную причину, понятно, Павел не мог, да и Мила просила никому не рассказывать, поэтому пришлось придумать себе несуществующие дела. На душе было совсем скверно, он чувствовал себя натуральной сволочью, но… не мог отменить своего решения остаться с Милкой. Да и не хотел отменять.

— Можно я у тебя в душ схожу? — спросил он у Милы.

— Конечно. Там должны быть запасные тапочки, халат и полотенце, — откликнулась она, всё ещё сидя в кресле с кофе. — Кстати, какие у тебя были планы на сегодняшний день?.. До того, как ты передумал улетать.

— Вообще-то хотел успеть съездить на кладбище. К маме и Хрусталёвой. Если ты отпустишь меня на час-полтора, я бы…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Возьмёшь меня с собой? — быстро перебила она. Павел смутился.

— Куда — на кладбище?

— Да.

— Уверена?

— Да.

— Ну хорошо, — откликнулся он с заминкой, — поехали.

И всё-таки Мила оказалась не такой храброй, какой стремилась выглядеть.

На кладбище она притихла, озираясь по сторонам и косясь на надгробия и кресты, испуганно жалась к Павлу и дрожала то ли от холода, то ли от волнения. Он обнял её покрепче, закутал в свой шарф. Нетрудно было угадать ход её мыслей сейчас… Наверное, глупо было брать её с собой, но она же сама напросилась. Теперь, наверное, уже сто раз пожалела, дурочка… да он и сам пожалел.

Было холодно и ветрено, каркало вороньё, перелетая с могилы на могилу в поисках пищи, поэтому Павел предпочёл не задерживаться здесь слишком долго. Он лишь проверил, хорошо ли ухаживают за могилами мамы и Ксении Андреевны — у него давно был заключён договор с компанией, оказывающей услуги подобного рода — и оставил там по букету роз.

— А теперь прочь хандру, — заявил Павел, едва они оказались за кладбищенскими воротами. — Сейчас мы едем в гости к Высоцкой, я звонил ей утром, она ждёт нас на обед.

Мила слабо улыбнулась:

— Надеюсь, ты не рассказал ей про меня?..

— Ну что ты, я же обещал! А вечером… — Павел задумался. — Кстати, да — чем бы ты хотела заняться вечером?

— Хочу в караоке! — выпалила она вдруг.

— В караоке?! — он споткнулся от неожиданности.

— Ну да. Танцевать мы с тобой уже танцевали, отчего бы и не попеть теперь?

Возразить на это ему было нечего. Разве что…

— Я ужасно пою, — предупредил он, — так что тебе придётся за меня сильно краснеть либо убедительно делать вид, что мы не вместе.

— Можно подумать — я лучше! — фыркнула Мила. — Просто всегда мечтала прийти в караоке-клуб и наораться там от души.

— А голова не разболится от громкой музыки?

— Потом, может быть, и разболится. Но сейчас больше всего на свете я хочу именно петь! — непреклонно заявила она.

В свою гостиницу Павел в итоге так и не попал, ночь они снова провели в Милкиных “королевских” апартаментах. Правда, на этот раз обошлось без распития алкогольных напитков.

Пока Мила плескалась в душе, Павел набрал Дашин номер. Её голос звучал немного напряжённо, хоть она и старалась это скрыть.

— Как ты там? — виновато спросил он.

— Нормально. Только скучаю без тебя.

— А вообще как… всё тихо? Никто тебя не беспокоит? Не замечала ничего подозрительного? — он вспомнил знакомую фигуру в чёрной куртке, которая привиделась ему перед отправлением в аэропорт.

— Вроде нет. Да ты не переживай, — Даша замялась, словно раздумывая, стоит ли говорить ему об этом, но всё-таки докончила:

— За мной тут Марсель Таиров присматривает. В универ отвёз сегодня, и на работу тоже.

— Марс? — неприятно удивился он. — С чего вдруг такая забота?

– Просто… он волнуется обо мне.

Павел почувствовал угрызения совести за то, что оставил её одну.

— Прости меня, — сказал он. — Я уже завтра прилечу, — и добавил мысленно: “И разберусь с Таировым”. — Будь с Марсом поосторожнее, он… довольно своеобразный тип.

— Хорошо.

— Целую.

— И я тебя…

В это время из ванной вышла Мила — в халате, с тюрбаном из полотенца на мокрых волосах — и невольно услышала последние произнесённые им фразы.

— Только, умоляю тебя, смотри и в самом деле не женись на Даше, — с искренней озабоченностью произнесла она, когда Павел закончил разговор.

— Это ещё почему? — вздохнул он.

— Ты не сможешь сделать её счастливой, — серьёзно отозвалась Мила. — Она тебя — вполне, а вот ты… ты ей всю жизнь испортишь… По-моему, она заслуживает большего. Да и ты тоже.

Они заснули вместе, как засыпали до этого много лет подряд.

Раньше Мила служила для Павла успокоительным — в её объятиях его никогда не мучили кошмары, он чувствовал себя защищённым и расслабленным. Теперь они поменялись ролями: это Мила прильнула к нему, точно ища защиты, а он обнял её, крепко прижал к себе и успокаивающе гладил по спине и плечам до тех пор, пока она не заснула.

Ночью его словно толкнули. Павел резко открыл глаза и скорее почувствовал, чем увидел пустоту на второй половине кровати. Он испуганно приподнялся, пытаясь сообразить, куда подевалась Мила… и тут же заметил узкую полоску света, пробивающуюся из ванной: дверь была не заперта и даже чуть приоткрыта. Очевидно, второпях подруге было не до этих тонкостей.

Павел прислушался к звукам, доносившимся оттуда. Судя по всему, Милку тошнило.

Он встал, дошёл до ванной комнаты и деликатно стукнул в приоткрытую дверь. Мила сидела на коленях перед унитазом, лицо её было скрыто волосами.

— Помощь нужна? — спросил он обеспокоенно.

— Уйди! — взвизгнула она, услышав его голос. — Выйди отсюда немедленно! Не смотри на меня! — и тут же скорчилась над унитазом в очередном удушающем рвотном спазме.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Он молча подошёл, присел рядом, придерживая ей голову, отвёл пряди волос с лица.

— Уходи… — прохрипела она. — Пожалуйста, Паш… Не хочу, чтобы ты меня такой видел…

Он закусил нижнюю губу, покачал головой.

— Глупая… Господи, какая же ты глупая!

Мила наконец отлепилась от унитаза, тяжело и часто дыша. Её буквально шатало от слабости и головокружения. Он открыл кран, сделал воду потеплее и умыл Милу как ребёнка, а затем подхватил на руки и понёс обратно на кровать. Она только привалилась головой к его плечу и тихонько беспомощно всхлипывала.

— Если снова затошнит, сразу скажи мне, — попросил он, укладывая её в постель. — Не геройствуй и не пытайся сама с этим справиться. Я тут, рядом. Я тебя не оставлю.