Глава 32

Обойдя половину территории, я нашла свою подругу в коровнике.

Крепкий, недавно покрашенный сарай слепил белым. Упитанные бурёнки с весёлыми голубыми бантами на загнутых рогах моргали длинными ресницами и жевали траву. Стойкий запах навоза и свежего сена казался даже приятным.

Настя чистила одно из стойл.

— Привет, подруга! — оперлась я на дверь.

— Ой, Ви, привет! — бросила она вилы, но вовремя остановилась, поправив резиновый фартук. — Прости, обнять не могу, я тут какашки коровьи убираю.

— Ничего, — улыбнулась я. — Как дела?

— Хорошо. Лето же, — сморщила она конопатый нос.

— Ну технически ещё весна, но да, лето, — ответила я.

— Ты как? Приехала погостить?

— Да, как обычно. В отпуске. Вот решила заглянуть. Ну что тут у вас новенького? — повернула я назад козырёк кепки. Заявиться с непокрытой головой было неудобно, но до такой степени просветлённости, чтобы надеть платок, я не дошла.

— Да что у нас может быть нового, — хмыкнула Настя. — Вот телёнок на прошлой неделе родился, совсем новенький. Огород в этом году посадили в два раза больше. В теплице уже огурцы пошли. Хочешь чего-нибудь? Пойдём, угощу тебя, — воткнула она вилы в пук сена. Сняла фартук, повесила на крючок на стене. Поплотнее перевязала косынку.

На выходе помыла руки и лицо из пластмассового рукомойника.

— Вот теперь обниму, — развернулась ко мне.

— Какая ты худющая, Настька, — стиснула я её кости, поладила по спине.

— Некогда жиреть, работать надо. Сама-то!

Так, болтая ни о чём, мы и дошли до чайного домика, где для праздных посетителей каждый день накрывали столы с горячим чаем в больших самоварах и выпечкой на подносах.

Я налила себе чай, Настя, как обычно, ничего есть не стала — это для гостей.

— Скажи, а ты знаешь Лялю? Она у вас тут пару недель назад поселилась.

— Да кто ж не знает Лялю, — усмехнулась Настя и покачала головой. — Не понимаю, зачем она приезжала в монастырь, но всё ей было не так, ничего не нравилось, всё раздражало. Удивительно, как она столько продержалась, но смуты навела. А на днях на радость всем, наконец, уехала.

— Уехала? — расстроилась я.

— Да, пару дней назад к вечеру за ней приехало такси, она погрузила свои вещички и поминай как звали, — она перекрестилась. — Вы знакомы, что ли?

— Ну как знакомы, один раз её видела. Меня передать ей кое-что попросили, — нехорошо, конечно, было врать божьему человеку и подруге, но это для её же блага. — Я и передала.

— Поди сигареты? — улыбнулась Настя понимающе. — Очень она без них страдала.

— Не знаю, не заглядывала, просто передала. А что за смута?

Настя оглянулась, не подслушивает ли нас кто, прочистила горло.

— Ей сначала понравился молодой дьячок, — сказала она почти шёпотом, — что прислуживал отцу Кириллу. Диаконы у нас молодые, красивые, кого хочешь в грех введут. Уж она смущала мальчишку, смущала, ещё и хвасталась своими «подвигами», а потом и вовсе на батюшку переключилась.

— Слушай, странно, конечно, что монастырь женский, а у вас тут столько мужчин.

— Ничего странного. Иначе как? Церкви без священников не обойтись. А священниками могут быть только мужчины. Они проводят службы, обряды, панихиды. Кстати, не все из них монахи. Есть белое духовенство, состоящее из лиц женатых, есть чёрное — из принявших обет.

— И как, пошатнула Ляля веру отца Кирилла? — улыбнулась я.

Настя засмеялась.

— Тот уже лет пятьдесят как монах, он бедную заблудшую овечку благословил да отправил с миром. Над ней вся община смеялась.

Настю я своими крамольными мыслями смущать не стала, но, чёрт побери, мужик он и в рясе мужик, и Лялино желание попасть в закулисье, пользуясь проверенным методом, тоже было понятно. Никто же не знал, что она тут на задании, а она бы не взялась, если бы не хотела его выполнить. Даже не удивлюсь, если выполнила.

— Ты сказала, вся община над ней смеялась?

— Конечно. Ей не отца Кирилла надо было соблазнять, а епископа, да и то… — усмехнулась она как-то… странно.

— В каком смысле? — засомневалась я, правильно ли её поняла.

— В самом прямом, — опустила она глаза, явно чего-то недоговаривая.

— Что ты хочешь сказать, Насть? — заставила я на себя посмотреть.

— Она бы ему не понравилась, — упёрлась она в меня каким-то новым, отчаянным взглядом. — Ему нравятся блондинки, худенькие и поскромнее. Вот ты бы, например, ему подошла.

Я уставилась на неё в ужасе.

— Ты сейчас серьёзно? Епископ он же…

— Ты в каком-то сказочном мире, что ли, живёшь, Вивьен? И что епископ? Как думаешь, кто в его особняке готовит, убирается, за садом следит?

— Только не говори, что монахини, — не стала я уточнять, что наличие особняка у главы местного духовенства сразило меня наповал.

А как же обет? А как же личный пример? А как же?.. — роились в голове мысли как пчёлы.

— Конечно, монахини, — ответила Настя. — Он настоятелем монастырского храма был, пока его в Кафедральный собор не перевели, а потом епископом назначили. У него всё делают монахини. Не все, конечно. Те, которые бабки, еле ползают, те ничего, наверное, и не подозревают. А я вот, например, не монахиня, а каждое лето батрачу в его доме. И в этом тоже, наверное, буду. А там кого покрасивее, он к себе отдельно приглашает «благословлять», а кто как я, — улыбнулась она редкими крупными зубами, — те только по хозяйству.

— И вы молчите?

— А на что нам жаловаться?

— Но это же рабство, эксплуатация, насилие, в конце концов.

Она усмехнулась.

— Это церковь, детка. Здесь всё не так, как пишут в книжках. Мне было лет пятнадцать, когда у меня открылись глаза, какое «благословение» к нему ходят получать. Но, как видишь, я всё ещё здесь. И мне всё нравится.

Я моргала, не зная, что сказать.

— Бог — это Бог, а церковь — это церковь, — вывела меня из оцепенения Настя.

— А что у вас тут за ведунья? — спросила я, не забыв, что, как я и говорила Ляле, церковь осуждает ведовство, знахарство и колдовство. Это всё от лукавого.