Глава 36

— Да. Очень многое, — она набрала в лёгкие воздух. — Меня изнасиловали, и я забеременела.

— Твою мать! — выдохнула я. — Кто? Где?

— Я бы не хотела об этом говорить. И просила Илью этого не делать. Но от твоего деда у него не было секретов, поэтому я и предположила, что ты в курсе.

— И Рябцев тоже не знает? — наверное, слишком часто упоминала я Рябцева, но встречи с ним он держать в тайне не просил.

— От Романа пришлось скрыть в первую очередь. Я не могла идти с ним под венец с чужим ребёнком под сердцем. Он… в общем, я не могла с ним так поступить. Я просто хотела утопиться в Русалочьей заводи, чтобы моё тело забрали русалки и меня никогда не нашли, но Илья… Не знаю, как он там оказался, вытащил из воды, отвёз в ближайшую больницу в деревне. Мне пришлось всё ему рассказать, и он предложил помощь. Предложил заключить брак и усыновить ребёнка. Я думала, ты всё знаешь, и нашла письмо.

— Какое письмо?

— Я написала его Роману, когда… — она сглотнула, — когда потеряла ребёнка. Но не успела отправить, боялась, что Илья его найдёт, попросила твоего деда забрать письмо и уничтожить. Он обещал, что так и сделает, но не уверена, что он выполнил мою просьбу.

— Почему? — удивилась я.

Наверное, я должна была спросить: почему Илья не должен был найти письмо? Но видимо, это очевидно, когда женщина замужем за одним мужчиной, а письмо пишет другому. Вряд ли это должно было понравиться Кисе.

Наверное, я должна была спросить: что было в том письме? И почему ты решила его написать именно тогда? Но и здесь сама себе ответила: бесспорно, в нём была правда, и решиться её рассказать не так просто, как кажется.

Наверное, я должна была спросить: почему ты думаешь, что мой дед не выполнил твою просьбу?

Но я спросила о другом:

— А как мой дед оказался рядом?

— Он был на лечении в той же больнице, частной клинике, что оплачивал Илья. Илья попросил твоего деда зайти ко мне, потому что сам в тот день был очень занят.

Я не знала, что Кирсанов платил за лечение деда, я, похоже, вообще ничего не знала об их дружбе, но это было уже и неактуально: их обоих не было в живых.

— А почему ты передумала отправлять письмо?

— Не думаю, что сейчас это важно, — ответила Катя, — раз ты его не нашла.

Она пристально на меня посмотрела, словно сомневалась и во мне.

— Нет, я не находила никакого письма, — замотала я головой, — и думаю, никогда не найду. Мой дед был человеком слова. Если он что-то пообещал, значит, так и сделал. Тебе не о чем волноваться, — почему-то мне показалось, она боялась, что письмо нечаянно найдётся.

Я её успокаивала, а сама думала, что вообще забыла про письма. Дед хранил всю свою переписку отдельно, но я даже не подумала в неё заглянуть.

— Думаю, дед уничтожил твоё письмо, — уверенно сказала я.

Катя кивнула.

Пройдя грядки, она присела на скамейку между яблонями. Я присела рядом.

— Мой бедный малыш, — на её траурное платье неожиданно упала слеза. — Это я во всём виновата.

— В чём?! — едва не подпрыгнула я.

— В том, что вызываю в мужчинах желание, — сказала она бесцветным голосом. — В том, что хотела лишить себя жизни. В том, что не была невинной. Он сказал, что не тронул бы меня, не будь я порченой. Но я заслужила своё наказание.

Я даже немного растерялась. Всё это выглядело каким-то чересчур театральным: слёзы, надрыв, заламывание рук, — монологом актрисы, что просто выучила его наизусть и декламировала, а не проживала. Но, с другой стороны, я знала, какими фальшивыми порой кажутся самые искренние слова просто потому, что мы не умеем, стесняемся, не научились их говорить, хотя идут они от самого сердца.

— Кать, кем бы он ни был, это он тебя изнасиловал, — выдохнула я. — Он насильник и преступник, а не ты. И это, конечно, личный выбор каждого, хранить ли девственность до свадьбы, но уж точно ты не стала хуже оттого, что потеряла невинность. С кем бы ты её ни потеряла.

Мне показалось, она меня не услышала.

— Он насиловал меня каждый день, — сказала она, глядя в одну точку. — Я должен отхлестать тебя плетьми, а затем привязать к позорному столбу на базарной площади, и пусть бы в тебя кидали камнями, как поступали с блудницами, — повторила она слова, что, видимо, говорил её насильник, — но мы уже не в семнадцатом веке, я знаю способ лучше. — Молись, сука! Молись громче!

Она замолчала. Я сглотнула. Вот сейчас она точно казалась мне бесноватой, что бы это ни значило для моего деда. В моём понимании — крыша у неё слегка текла, или она что-то принимала, отчего и казалась не от мира сего, но после всего, что ей пришлось пережить, наверное, это было объяснимо. Наверное, это даже было естественно. Ожидаемо. Неминуемо.

Что я могла ей сказать? Посоветовать хорошего психотерапевта? Я и сама ни одного не знала. И пока раздумывала, чем могу помочь, она вдруг сказала:

— Я очень его любила. Я отдала бы ему не только невинность — всё, что у меня было. Но ему от меня ничего было не надо. Он меня никогда не любил. Трахнул и забыл.

Я открыла рот. Потом закрыла. Она сейчас о ком? О Кирсанове? Или она ещё кого-то также сильно и безответно любила? Кого-то другого, кому подарила свою невинность?

И про другого было очень сомнительно, только Андрей сказал, что у них ничего не было и не могло быть.

Я ни черта не понимала, но сейчас меня беспокоило другое.

— Тот человек, что тебя изнасиловал, кто он? — спросила я.