Глава 11

Марк

Я и вправду забыл о том чёртовом пари. Предмет спора мне был больше не интересен. С тех пор как Таня разболтала всем мою тайну, меня как отрезало: я прекратил ходить в клуб и периодически мечтал о мести.

Вопреки моим опасениям, я не стал объектом насмешек. Более того, из сложившейся ситуации удалось даже выгоду извлечь – она показала, ху из ху [1]. Меркантильные девицы, решившие, что мне не светит унаследовать бизнес отца, неожиданно потеряли ко мне интерес. Представители элитного междусобойчика столичных мажоров стали косо посматривать на меня и всё чаще избегать общения. Это задело, но не критично.

Да, даже спустя время много сплетничают за спиной. Особенно болезненно я переживаю разговоры, что моя мать была проституткой, а отец – наркоманом, а у таких родителей ребёнок нормальным быть никак не может. Откуда они всё это взяли – не понимаю. Насколько я помню, ни слова о женщине, которая меня родила, в разговоре с Максом не упоминалось. Да и о доноре, поспособствовавшем моему рождению, информации никакой нет. Видимо, фантазия у кого-то оказалась слишком бурной.

И хотя я стараюсь делать вид, что ничего страшного не происходит, всё это меня болезненно задевает. Конец света не наступил, жизнь продолжается, но… Репутация подпорчена, а это дорогого стоит. И всё из-за курицы, которая не смогла удержать язык за зубами!

Должен ли я её наказать? Однозначно. Но как ей отомстить, если стоит мне приблизиться, как сердце по-прежнему начинает предательски биться о рёбра, как птица, рвущаяся на волю, о клетку? Я могу сколько угодно злиться на неё, но вынужден признать: она все еще имеет надо мной больную власть. Как положить этому конец? Особенно учитывая факт, что я ей явно небезразличен…

Напоминание о пари триггерит и служит точкой невозврата. План созревает сам собой. Он кажется простым и логичным. Но воплотить его оказывается совсем не просто.

Потому что я не могу быть беспристрастным. Потому что стоит мне пригласить Таню на танец, стоит прикоснуться к ней, как начинаю терять голову…

Убеждаю себя, что это проще простого. Просто затянуть её в санузел. Просто опытным путём убедиться в своей правоте. А потом просто во всеуслышание объявить о своем выигрыше. Это будет справедливый симметричный ответ.

Но все идёт шиворот-навыворот. Понимание, что я оказался чертовски неправ насчёт неё, оглушает. В первый момент я даже хочу остановиться и прекратить, потому что чувствую себя конченым подонком. Но легко сказать и невозможно сделать. Никакие разумные доводы не помогают…

Я – последняя скотина. У меня были в жизни разные эпизоды, в том числе и те, за которые теперь очень стыдно. Но я никогда ещё не лишал невинности девушку вот так, грубо, в санузле общаги. Особенно ту, по которой столько времени сходил с ума… Ту, которая мне поверила… Больно и стыдно…

Смотрю на Таню в зеркало. Она совершенна. Каждый изгиб, каждая выпуклость… Белая гладкая кожа, через которую просвечивают венки. Розовые горошины. Никогда не видел более привлекательной девушки. Меня трясёт от переполняющих эмоций и нарастающих ощущений. Как давно я об этом мечтал… И так нелепо всё испортил…

Она кусает губу. По щекам бегут слёзы. Глупая доверчивая девчонка… Внутри всё рвётся в клочья от того, как мне с ней запредельно хорошо. Я не хочу, не могу её обидеть! К чёрту этот дурацкий спор! К чёрту месть! Сейчас я вообще не понимаю, где были мои мозги, когда всё это затеял.

Оторваться не могу. Целую, целую… Нежная, до одури красивая… Моя…

Наконец отстраняюсь. Санузел маленький. Стоя возле двери, слышу все, что происходит в комнате.

- Смотри, статья про батю Города, – узнаю голос Григорьева. – Прикольно. Круто. Рассказывает о бизнесе, говорит, что сыновья станут его преемниками, когда он отойдет от дел. Вот бы к нему в фирму попасть.

- Так попроси Марка, – отзывается Ковалёв. – Тем более он уже там работает.

- Да ну. Вряд ли Марку что-то от отца достанется, – вклинивается Шевчук. – Все говорят, что наследником будет родной сын, недаром он учится в экономическом.

- Думаешь? – снова Григорьев. – Если так, то не завидую Городу. Он-то, наверное, спит и видит оказаться в отцовском кресле, и такой облом.

Закипаю. Отрезвление происходит мгновенно. Кручу в руках резинку со следами крови, не решаясь отправить её в урну. Внутренний голос требует выбросить и признать себя проигравшим. Но это значит, что я снова выставлю себя на посмешище из-за дуры, которая не сумела удержать язык за зубами. С какой стати я должен ей это простить? То, что она оказалась невинной, вовсе не снимает с неё вины!

В то же время я должен быть честным перед Валерой. Он оказался прав и, по большому счёту, уделал меня. Если я предъявлю ему эту улику, то, возможно, получится свести к ничьей и сохранить лицо.

Сейчас или никогда. Другого такого случая наказать Казакову мне может не представиться. Я обещал ей, что уничтожу. А я своё слово всегда держу!

- Ты приводи себя в порядок, а я пойду к ребятам, – говорю торопливо и открываю дверь.

- Хорошо, я быстро, – смущённо улыбается.

Бросаю на неё взгляд, и вновь внутри поднимается волна протеста и тошнота от задуманного, но я давлю её. Это всё эмоции. А месть – блюдо, которое подаётся холодным. Я всё решил и просчитал. Всё, кроме одного… И именно это не даёт теперь покоя. Будь она продажной девкой, я бы, возможно, не задумывался…

Подхожу вплотную к Ковалёву. Музыка играет не слишком громко, но я всё равно наклоняюсь почти к самому уху.

- Ну чё, Валерка, ничья? – негромко выдаю и раскрываю ладонь, демонстрируя неоспоримое доказательство того, что полчаса назад правда была на его стороне, а теперь – на моей. В сумме получается та самая ничья.

Друг даже не сразу понимает, о чём речь, ошарашенно пялится на мою руку. А потом вскакивает и выплёвывает мне в лицо:

- Ну ты и подонок! От кого угодно ожидал такое, но не от тебя!

Его выпад привлекает внимание присутствующих.

- Ничья, – говорю я достаточно громко тоном победителя.

Прилагаю усилия, чтобы внешне казаться невозмутимым в надежде скрыть бойню добра и зла, которая творится у меня в груди. Заранее знаю, что победителей в ней не будет. Я проиграл по всем фронтам… И мне теперь с этим как-то жить…

Те, кто в курсе спора, переглядываются, тихо комментируют, поясняют остальным.

Процесс запущен. Обратной дороги нет, мне придётся довести начатое до конца.

- Идём, я провожу тебя, – предлагаю, как только Таня заходит в комнату.

Лена вскакивает – вероятно, хочет сообщить подруге о моём возмутительном поступке. Но я качаю головой, и Сава удерживает её на месте. Я сам ей всё расскажу, когда придёт время. Если, конечно, ей не разболтает кто-то другой до этого.

Публичное унижение – жестокая вещь, я прочувствовал это на себе. Пусть и она теперь “насладится” этим “удовольствием”, пусть прочувствует то, что чувствовал я.

Таня недоумевает, почему я увожу её с вечеринки, если веселье ещё в самом разгаре, и почему не остаюсь с ней в её комнате. Мы долго целуемся прежде, чем расстаться. Мне очень хочется повторить то, что произошло в санузле, но я не нахожу в себе для этого моральных сил. Организм с его реакциями и потребностями существует сейчас отдельно от мозга и души.

Кажется, начинается раздвоение личности. Я схожу с ума, ем себя поедом за то, что творю. Но отчётливо понимаю, что исправить уже ничего нельзя, а потому, как маньяк, упорно доигрываю партию до конца. Возможно, когда мы будем квиты и я смогу насладиться своим триумфом, меня отпустит.

Назад к нашим не возвращаюсь. На душе так гадко, что хоть волком вой. Ещё и Ковалёв подлил масла в огонь… Да, я – подонок, точнее не скажешь. Но я должен отомстить. Зло должно быть наказано. Казакова получит хороший урок на будущее и сто раз подумает в следующий раз, стоит ли рот открывать…

Но если всё правильно, почему же мне так плохо?

Долго не могу уснуть, кручусь, вспоминая в мелочах сегодняшний вечер. Когда возвращается Ковалёв, отворачиваюсь к стенке и делаю вид, что сплю. Не готов сейчас выслушивать от него нравоучения и упрёки.

Забываюсь спустя долгое время. Снится чудесный сон. В нём мы с Таней вместе. Так ярко, красочно и чувственно, что, проснувшись, никак не могу поверить, что всё это было не наяву.

Утром ждём объявления результатов. Вчерашняя эйфория слегка поутихла, в воздухе витает волнение. Все напряжены. А я даже думать не могу об итогах олимпиады – мне они кажутся несущественной ерундой. Как мне пережить то, что я вчера натворил? Хотел наказать Таню, а наказал в первую очередь себя.

Когда наконец называют победителя, мне приходится подняться на сцену за наградой. Я должен быть рад, должен гордиться победой, к которой приложил немало усилий, но почему-то мне всё равно.

В автобусе забиваюсь в угол. Парни обступают нас с Савой, галдят, морозят всякую чушь. Прислоняюсь щекой к холодному стеклу и прикрываю глаза. Возможно, даже успеваю подремать.

Ненавижу её! Но ещё больше ненавижу себя…

Хочется поскорее оказаться дома, в своей комнате. Чтобы не было фонового шума, плоских шуточек Ковалёва и грязных намёков Шевчука.

Как только появляется возможность улизнуть, прощаюсь с парнями и направляюсь к парковке, где оставил машину на время поездки на олимпиаду.

- Марк, а… ты подвезёшь меня домой?

Выдыхаю. Казакова… Вот неугомонная. Неужели ей ещё никто не рассказал о споре? Но тем лучше. Надо с этим цирком завязывать.

- А должен? – делаю вид, что удивляюсь.

Плохо помню, что обещал ей, когда затащил в санузел. Мозги почти не варили, в штанах горело, вот и шептал ей всякую чушь, которую обычно так жаждут услышать девчонки.

- Ты сказал, что мы будем встречаться, что мы теперь вместе…

Ну да, вполне возможно, что так и было. Тем лучше для меня и хуже для неё, что повелась.

- Нет, Танюша, ты что-то неправильно поняла. Я не собирался и не собираюсь с тобой встречаться.

Выдаю довольно резко, откровенно насмехаясь над ней. Падать будет больно.

- Но… как же так? А зачем тогда…?

Растеряна, удивлена, напугана. Хочется сгрести её в охапку и вымаливать прощение. Чувствую себя последним уродом. Но разум настаивает, что надо доиграть свою роль до конца.

- Тебя мама не учила, что мальчики готовы любой лапши на уши навешать девочкам, чтобы залезть к ним под юбку? – стараюсь звучать как можно более цинично.

- Но ты говорил… И мне казалось, что я тебе нравлюсь.

Ясен пень, нравишься. Вернее, нравилась, пока рот на замке держала. Решаю наконец поставить жирную точку.

- Что ты как маленькая? Не стоит путать чувства с влечением. Я своё получил, ты мне больше не интересна. Это был всего лишь спор.

На лице – крайняя степень удивления.

- Спор? Какой спор?

- Самый обычный. Не знаешь разве, как мальчики спорят на девчонок? Ты, кстати, оказалась лёгкой добычей, даже напрягаться не пришлось.

Намеренно добиваю, пытаюсь усмехнуться.

- Впрочем, признаюсь: ты меня удивила, и я чуть было не проиграл. А я чертовски не люблю проигрыши. Но ничья тоже неплохо. Так что чеши, уже не девочка Танечка, домой. Пора взрослеть и учиться отвечать за свои поступки. Слышала про эффект бумеранга?

Думал, когда увижу её вытянувшееся побледневшее лицо и дрожащие губы, почувствую облегчение. Но, наоборот, становится только хуже. Потому что я уже точно знаю, что допустил самую страшную ошибку в своей жизни, поступил как безмозглый идиот. И исправить уже ничего не возможно.

- Адью!

Всё ещё пытаюсь что-то изображать. Отворачиваюсь и малодушно сбегаю.

--------------------------------

[1] Ху из ху – (англ. Who is who) – кто есть кто.