Глава 3

Утро встретило Александру не рассветом, а болью. Она проснулась ещё до того, как караульный толкнул дверь, и несколько секунд лежала на неудобной лавке, не открывая глаз. Затылок пульсировал под тугой повязкой, шея горела при каждом вдохе, а левая рука затекла так сильно, что стала похожа на чужую конечность, случайно оставленную рядом. Впрочем, чужим здесь было всё тело. Стоило Александре пошевелить ногой или согнуть пальцы, как мышцы отвечали не так, как она привыкла: где-то слишком быстро, где-то с опозданием, а где-то вовсе отказывались выполнять приказ, словно Лидия Ветрова даже после смерти продолжала оспаривать право новой хозяйки распоряжаться её плотью.

За стеной уже начинал просыпаться штаб. Телефон зазвонил, кто-то пробежал по коридору, ругаясь из-за потерянного донесения, затем загрохотали сапоги. Пахло дымом, влажной одеждой и кашей, которую варили где-то во дворе. От этого запаха живот Александры болезненно сжался.

Дверь открылась. Караульный, тот самый длинноносый парень, которого она вчера заставила поверить артиллерийским разрывам, поставил на ящик миску и кружку.

— Подъём, Ветрова, — произнёс он без прежней враждебности, но и без дружелюбия. — Капитан через полчаса придёт.

Александра села. Мир немного накренился, однако на этот раз темнота перед глазами быстро отступила.

— Что дают приговорённым перед последним выходом? — спросила она, разглядывая сероватую кашу.

Караульный посмотрел на миску.

— Пшёнку.

— Щедро.

— Ешь. В лесу кормить не будут.

Он вышел, заперев дверь снаружи. Александра взяла ложку. Каша оказалась почти без соли, но горячей, а сейчас это имело больше значения, чем вкус. Она ела медленно, заставляя тело принимать пищу, хотя горло сопротивлялось каждому глотку.

Вчерашний разговор с Громовым не выходил из головы. Пять патронов. Два конвоира. Один немецкий наблюдатель, который, возможно, уже ждал их возле мельницы. Если Александра заведёт группу под огонь, капитан её застрелит. Если попытается уйти, результат будет тем же. Всё предельно ясно, почти успокаивающе.

В прежней жизни перед выездом на соревнования она проверяла оружие, снаряжение, документы и прогноз погоды. Сегодня её винтовка находилась у человека, не верившего ни одному её слову, снаряжение принадлежало мёртвой девушке, документы обвиняли в государственной измене, а погода обещала только холод, снег и немецкую артиллерию.

Хорошо хоть прогноз оказался честным.

Громов пришёл вместе с фельдшером. Капитан был одет теплее, чем вчера: поверх гимнастёрки телогрейка, на ней ремни, подсумок и полевая сумка. В руках он держал винтовку Лидии. Фельдшер выглядел недовольным заранее, будто выход уже состоялся и Александра вернулась без сознания, окончательно подтвердив худшие опасения медицины.

— Встать можете? — спросил он.

— Уже сижу.

— Я не слепой. На ноги поднимайтесь.

Александра поднялась. Колени дрогнули, но выдержали. Фельдшер посветил ей в глаза маленьким фонариком, ощупал затылок и заставил пройти от стены до двери.

— Голова кружится?

— Немного.

— Тошнит?

— Нет.

— Двоится?

Она посмотрела на Громова.

— К сожалению, капитан пока один.

Фельдшер раздражённо выдохнул.

— Вот шуточки свои в штабе оставь. Если станет хуже — сразу говоришь. Не тогда, когда упадёшь, а до того. Поняла?

— Поняла.

— Повязку не снимать. На морозе горло закрыть. Бегать нельзя.

Громов посмотрел на него.

— Если начнётся огонь, разрешите ей идти шагом?

Фельдшер ответил тяжёлым взглядом.

— Если начнётся огонь, пусть делает что хочет, лишь бы не получила второй удар по башке. Второй её мозги уже не переживут. Первый, судя по всему, тоже пережили не полностью.

Он ещё раз проверил пульс Александры, после чего повернулся к капитану.

— Три километра туда, столько же обратно. Частые остановки. Если потеряет равновесие, разворачивайтесь.

— Услышал.

— Я это ей говорю.

— А решаю я, — напомнил Громов.

Фельдшер пробормотал что-то нелестное о штабных командирах и ушёл.

Громов остался возле двери. Винтовку он пока не отдавал.

— Снаряжение проверили? — спросил он.

Александра посмотрела на белый маскировочный халат, лежавший на лавке. Его успели просушить не до конца. На ткани остались бурые пятна, которые никто не смог или не захотел отстирать. Возможно, кровь Екатерины. Возможно, Лидии.

— Всё, что мне дали.

— Подсумок?

Она коснулась поясного ремня.

— Пустой.

— Так и должно быть.

Громов развернулся к выходу.

— Идёмте.

Во дворе было серо и холодно. Солнце ещё не поднялось над деревьями, но небо на востоке уже посветлело. Разрушенный верхний этаж школы торчал над штабом обгоревшими балками. Во дворе двигались люди: связисты тянули кабель, санитарки несли ведро, несколько бойцов грузили ящики на сани. У стены лежала вчерашняя лошадь. Её накрыли попоной, но из-под ткани виднелись неподвижные ноги.

Александра задержала взгляд.

— Не спасли? — спросила она.

— Осколок вошёл глубоко, — ответил Громов, не останавливаясь. — Пристрелили ночью.

Ей нечего было сказать. Лошадь погибла из-за проверки её теории. Теория оказалась верной, поэтому смерть животного считалась оправданной. Война вообще любила такие расчёты: один погиб, зато десятки получили шанс. Только мёртвым от арифметики легче не становилось.

Возле ворот ждали трое бойцов. Старшим оказался сержант Николай Колесов, невысокий, жилистый мужчина лет тридцати с обмороженной кожей на скулах. За плечами у него висел автомат ППД, на поясе — две гранаты. Второй, красноармеец Митрохин, был широким, медлительным на вид и нёс винтовку с примкнутым штыком. Третий, совсем молодой Белов, держал карабин и постоянно поправлял сползающую через плечо сумку.

Колесов посмотрел на Александру без любопытства.

— Это она?

— Она, — ответил Громов.

— Винтовку ей дадите?

— После передовой заставы.

Сержант кивнул. Подобный порядок его устраивал.

— Маршрут прежний?

— Через низину, потом вдоль старой просеки. К деревне выйдем с севера. На очевидные точки не поднимаемся.

— Немец вчера ночью ещё раз дал по дороге.

— Поэтому сегодня мы должны найти ему глаза.

Колесов посмотрел на Александру.

— Если глаза принадлежат человеку, выстрелить сумеешь?

— Сумею.

— Вчера тоже все много чего сумели.

— Вчера я никуда с вами не ходила.

Сержант усмехнулся уголком рта.

— Говорят, ты вообще вчера только родилась.

— День рождения прошёл неудачно.

Громов оборвал разговор движением руки.

— Выходим.

До передовой заставы шли по дороге, прячась за строениями и насыпью. Александра старалась держать ровный шаг. Сначала тело Лидии сопротивлялось, но постепенно мышцы согрелись, дыхание выровнялось. Молодость давала о себе знать. В своём прежнем теле после такой ночи она едва ли смогла бы пройти полкилометра, а здесь организм, пусть истощённый и избитый, быстро вспоминал, что умеет двигаться.

На заставе их пропустили через узкий проход в проволоке. Громов остановился за бруствером, проверил впереди лежащую местность и только тогда снял с плеча винтовку Лидии.

— Пять патронов, — произнёс он.

Колесов достал обойму и передал Александре. Патроны выглядели одинаково только издалека. На одном гильза потемнела, у другого на капсюле виднелась царапина, третий был новее остальных. Она взвесила каждый на ладони, осмотрела пули и выбрала порядок заряжания.

Громов следил за ней.

— Что не нравится?

— Они из разных партий.

— Других нет.

— Я не требую других. Просто хочу знать, чего ждать.

— И чего ждать?

— Разного результата.

Колесов хмыкнул.

— Пуля в немца попадёт одинаково.

— Если попадёт.

Она открыла затвор и зарядила магазин. Движение оказалось знакомым, но не естественным. Винтовка была длиннее и тяжелее того оружия, с которым Александра работала последние годы. Приклад упирался в плечо не туда, куда требовала память. Лидия, вероятно, держала его иначе. На дереве возле затыльника оставалась небольшая потёртость, обозначавшая привычную точку вкладки прежней хозяйки.

Александра попробовала приложиться.

Прицел ПЕМ встретил её мутным стеклом и узким полем зрения. Сетка была простой, без удобных современных отметок, подсветки и привычной тонкости линий. Нужно было менять положение головы, искать правильное удаление глаза, привыкать к искажению по краям.

— Удобно? — спросил Громов.

— Как сапог на чужой ноге.

— Снять не получится.

— Значит, разносить придётся.

Она проверила ремень, затвор и спуск. Палец плохо чувствовал давление. Холод уже пробрался сквозь перчатки, а после удушения и контузии тело время от времени подрагивало без разрешения. Александра сняла правую перчатку и сразу ощутила, как мороз впивается в кожу.

Колесов покачал головой.

— Отморозишь пальцы.

— В перчатке не чувствую спуск.

— После первого выстрела почувствуешь.

— Если первый выстрел получится.

Громов протянул ладонь.

— Винтовку.

Александра не сразу поняла.

— Зачем?

— Проверю, не дёргаете ли вы спуск до выхода.

Она отдала оружие. Капитан осмотрел затвор и вернул его.

— Патрон в патронник не досылать до команды. Дальше двигаемся тихо.

Они покинули заставу.

Нейтральная полоса не была пустым пространством между двумя аккуратными линиями окопов. Она напоминала землю, которую одновременно пытались разорвать несколько огромных зверей. Воронки накладывались одна на другую. Деревья стояли без ветвей, ободранные осколками. Между ними тянулись проволочные заграждения, местами порванные, местами занесённые снегом. Иногда попадались тела. Одно лежало возле разбитого станкового пулемёта, другое застыло в канаве, выставив наружу сапоги.

Никто не останавливался.

Сначала группа двигалась по низине. Колесов шёл впереди, Громов за ним, потом Александра, Белов и Митрохин. След в след. Там, где снег становился глубоким, сержант выбирал участки под кустами, чтобы меньше проваливаться и не оставлять слишком заметной цепочки.

Александра смотрела на местность и пыталась одновременно привыкнуть к новому телу. Лидия была ниже её прежнего роста примерно на десять сантиметров. Шаг короче, центр тяжести другой. Винтовка постоянно цеплялась за край халата. Стоило Александре ускориться, как дыхание сбивалось, а в голове начинало глухо стучать.

После первого километра Громов поднял кулак.

Группа остановилась под склоном оврага.

— Состояние? — тихо спросил он.

— Нормальное.

— Это не ответ.

— Голова болит. Не тошнит. В глазах не двоится.

— Дыхание?

— Восстанавливается.

Капитан посмотрел на её руки.

— Дрожат.

— От холода.

— Только от него?

Александра сжала пальцы.

— Пока да.

Он не стал спорить. Дал ей минуту, затем группа двинулась дальше.

Разрушенная деревня появилась между деревьями неожиданно. Сначала Александра увидела почерневшую трубу, потом край крыши, затем целую улицу мёртвых домов. В некоторых стенах зияли проломы. Одна изба сгорела почти полностью, оставив только печь и несколько обугленных брёвен. Колокольня маленькой церкви стояла на дальнем краю деревни, перекошенная, с пробитым куполом. Правее виднелось здание школы. Крыши не было, второй этаж разрушен. Ещё дальше, за деревней, поднималась старая мельница — тяжёлое деревянное строение на каменном основании. Крылья исчезли, верхняя часть обвалилась, но нижний этаж сохранился.

Группа залегла за невысокой насыпью.

Громов достал бинокль.

— Колокольня, — сказал он, передавая стекло Колесову. — Проверяли дважды. Следы старые. На чердаке школы была ложная позиция: ящик, одеяло и кусок зеркала. Высоту у оврага немцы пристреляли заранее. Первая группа потеряла там человека.

Александра прижалась щекой к холодной земле и осмотрела деревню через прицел. Изображение дрожало вместе с дыханием. Она выдохнула, задержала воздух, попыталась выровнять сетку.

Колокольня действительно выглядела слишком очевидной. Из неё можно было видеть почти всю советскую сторону, но и сама башня была доступна для наблюдения с десятка точек. Любой человек, просидевший там дольше нескольких минут, рано или поздно получил бы снаряд.

Школа подходила лучше. Разбитые стены, множество щелей, возможность переходить между помещениями. Но дорога, за которой следил немец, должна была открываться оттуда раньше, чем показывали вчерашние расчёты.

Высота возле оврага давала превосходный обзор. Настолько превосходный, что Александра не верила в её использование. Наблюдатель, выбравший самую удобную вершину, прожил бы ровно до первого внимательного взгляда противника.

Она перевела прицел на мельницу.

Верхняя часть была разрушена. Через провалы виднелось небо. Доски торчали во все стороны, словно рёбра сгнившего животного. Нижний этаж стоял в тени. Каменное основание закрывали снег и кусты. С левой стороны к мельнице подходила узкая канава, уходившая к оврагу.

— Отсюда до неё сколько? — спросила Александра.

Громов посмотрел по карте.

— Около четырёхсот пятидесяти метров по прямой. До деревни меньше.

— Вчера дорогу наблюдали с другого направления. Здесь промежуточная точка?

— Мы вышли севернее сектора. От мельницы видна ваша дорога через просвет между склоном и крайними домами.

— Верхние окна?

— Видят больше.

— Поэтому там никого нет.

Громов опустил бинокль.

— Вы уверены?

— Нет. Пока только думаю.

— Что именно?

Александра снова посмотрела в прицел.

— Ему не нужна передовая целиком. Он не командует армией. Ему нужно видеть короткий участок дороги и падения снарядов. Верхний этаж открывает слишком много и выставляет самого наблюдателя. Нижний может дать узкий сектор.

Колесов приблизился к Громову.

— Внизу окна заколочены.

— Тем лучше, — сказала Александра. — Щель между досками заметить сложнее, чем голову в окне.

Сержант посмотрел на неё.

— Если щель есть.

— Есть.

Она не была уверена до конца, пока не заметила тонкую тёмную линию в нижней части стены. Доски там лежали неровно. Одна перекрывала другую, оставляя горизонтальный пролом шириной всего в несколько сантиметров. Издалека он выглядел обычной трещиной.

— Слева от каменного угла, — сказала Александра. — Ниже первого окна. Длинная щель.

Громов нашёл её не сразу.

— Вижу.

— Оттуда можно работать перископом.

— Или просто смотреть.

— Тогда придётся подносить лицо близко. Опасно.

Колесов усмехнулся.

— Немец, может, тоже не дурак.

— Я на это рассчитываю.

Громов убрал бинокль.

— Подходы?

Сержант развернул карту на земле, прикрыв края ладонями.

— С севера открыто. Через деревню нельзя, там мины и наблюдение. С запада канава, но она простреливается с края оврага. Южнее лес, только до него надо пересечь улицу.

— Отход у немца по канаве к оврагу, — сказала Александра.

— Если он действительно там, — напомнил Громов.

Они наблюдали почти час.

Ничего не происходило. Над деревней поднимался тонкий дым от вчерашних пожаров. Несколько ворон сидели на колокольне, иногда перелетая на крышу школы. Ветер шевелил обрывок ткани возле одного из домов. Мельница оставалась мёртвой.

Постепенно холод начал проникать под одежду. Александра лежала на животе, подложив под локти край маскировочного халата. Щека касалась приклада. Правая рука без перчатки теряла чувствительность, поэтому она время от времени прятала её под телогрейку.

Тело Лидии уставало от неподвижности иначе, чем прежнее тело Александры. Поясница начинала болеть быстрее. Шея затекала. Дыхание после контузии то выравнивалось, то внезапно сбивалось, будто лёгкие забывали ритм.

Она несколько раз меняла положение, стараясь делать это медленно.

Громов наблюдал за ней.

— На стрельбище тоже столько лежали? — спросил он едва слышно.

— Иногда дольше.

— Там по вам не стреляли.

— Поэтому было скучнее.

— Вы всё ещё думаете, что это похоже на стрельбище?

Александра посмотрела через прицел на узкую щель мельницы.

— Нет.

Слово прозвучало честнее, чем ей хотелось.

На стрельбище всё подчинялось правилам. Мишень появлялась по команде. Дистанция была известна. Патроны проверены. Ветер можно измерить. После выстрела существовал результат: попадание или промах. Никто не пытался вычислить позицию стрелка и вызвать туда миномётный огонь. Мишень не думала, не боялась и не хотела жить.

Здесь за досками мог находиться человек. Он дышал, уставал, мёрз и, возможно, сейчас рассматривал их через собственную оптику.

— Нужно заставить его показаться, — сказал Громов.

Колесов вытащил из вещевого мешка старую пилотку и тёмную ткань.

— Сделаем голову.

Митрохин нашёл обломок доски. Они натянули пилотку на верхний конец, обмотали тканью и приготовились поднять приманку над насыпью.

Александра наблюдала за мельницей.

— Не сработает.

Колесов посмотрел на неё.

— Почему?

— Слишком просто. Если он опытный, не станет реагировать на пилотку без тела.

— А если не опытный?

— Тогда вы бы нашли его вчера на колокольне.

Сержант всё равно решил проверить. Он медленно поднял приманку, задержал на несколько секунд и убрал. Потом повторил чуть правее.

Мельница не отреагировала.

Ни движения. Ни блеска. Ни выстрела.

— Ещё идеи? — спросил Громов.

Митрохин предложил протянуть плащ между двумя бойцами, изображая перебежку. Они привязали ткань к верёвке и несколько раз дёрнули между кустами. Издалека могло показаться, что человек быстро пересекает открытое место.

Немец снова не показался.

— Он понимает, что здесь группа, — сказал Колесов. — Может, ушёл ночью.

— Кровь на мельнице не появится только потому, что мы устали ждать, — ответила Александра.

Громов посмотрел на неё.

— Вы уверены в позиции?

— В секторе. В конкретной щели — нет.

— Тогда проверяем другие точки.

Он начал распределять наблюдение. Колесов должен был следить за школой, Митрохин — за колокольней, Белов — за краем оврага. Александре оставили мельницу.

Прошло ещё сорок минут.

В какой-то момент она заметила движение возле школы и напряглась, но это оказался кусок штукатурки, осыпавшийся с внутренней стены. На колокольне взлетели вороны. Митрохин навёл винтовку, затем опустил.

Капитан подполз ближе.

— Если он использует перископ, — прошептал Громов, — зачем высовываться вообще?

— Чтобы уточнить мелкую цель.

— Какую?

— Ту, которую нельзя распознать через перископ. Документы. Знаки различия. Состав группы.

— Значит, нужна настоящая цель.

Александра отвела взгляд от прицела.

— Нужна правдоподобная цель.

— Приманки закончились.

— Тогда не делайте приманку.

Громов несколько секунд смотрел на неё, затем перевёл взгляд на деревню.

— Вдоль северной окраины есть участок, который не простреливается с немецких позиций, — сказал он. — За домами. Наши разведчики несколько раз проходили там ночью.

— От мельницы видно?

— Частично. Конец участка выходит в просвет.

Александра поняла его замысел.

— Вы хотите провести людей.

— Двоих. По безопасной линии. Они покажутся на несколько секунд и уйдут за стену.

— Если наблюдатель решит вызвать огонь?

— На корректировку уйдёт время. Люди уже будут в укрытии.

— А если у него винтовка?

— Дистанция до прохода больше пятисот метров, угол плохой. Отдельный стрелок вряд ли попадёт.

— Вряд ли — хорошее слово для чужой жизни.

Громов посмотрел на неё спокойно.

— Вы вчера предложили вести сани с человеком.

— И мне это не понравилось.

— Мне тоже.

Он подозвал Колесова и объяснил задачу. Сержант выслушал, затем кивнул.

— Пойду с Беловым.

— Нет, — ответил Громов. — Ты остаёшься здесь. Митрохин и Белов пройдут вдоль домов. Ты будешь прикрывать.

Молодой Белов заметно побледнел, но ничего не сказал. Митрохин проверил винтовку и подтянул ремень.

— Маршрут знаете, — продолжил Громов. — До первого дома по канаве, затем вдоль стены. В просвете не задерживаться. Белов несёт полевую сумку поверх халата, будто связной. Митрохин идёт сзади.

— А если начнут бить? — спросил Белов.

— За стену и вниз. Не возвращаться той же дорогой. Уходите к северной канаве и ждёте нас.

Белов кивнул.

Александра снова посмотрела на мельницу.

— Один проход может не сработать.

Громов нахмурился.

— Люди не будут ходить туда кругами.

— Первый раз наблюдатель может решить, что это обычное движение. Нужна причина посмотреть внимательнее.

— Какая?

Она подумала.

— Пусть Белов остановится перед просветом и достанет из сумки карту. Не настоящую. Любую бумагу. Митрохин подойдёт, покажет рукой на мельницу, потом они уйдут.

Колесов покачал головой.

— Тогда немец поймёт, что ищут его.

— Только если увидит. Именно этого мы и добиваемся.

Громов оценивал риск дольше, чем Александре хотелось.

— Сделаем два движения, — решил он. — Первое обычное. Если реакции нет, через десять минут повторят с бумагой.

Митрохин и Белов ушли по канаве. Некоторое время их не было видно. Александра следила за мельницей, стараясь не моргать надолго.

Потом на северной окраине показался Белов. Он двигался быстро, но не бежал. Полевая сумка висела поверх белого халата и хорошо выделялась. Следом шёл Митрохин.

Они пересекли просвет.

Ничего.

Щель мельницы оставалась чёрной.

Бойцы скрылись.

Прошло десять минут. Александра почувствовала, как правая кисть начинает дрожать. Она прижала локоть плотнее к земле. Вдохнула. Выдохнула. Снова приложилась к прицелу.

— Патрон дослать, — тихо приказал Громов.

Затвор показался слишком громким. Металл скользнул, патрон вошёл в патронник. Александра поставила винтовку на предохранитель и вернула палец к скобе.

Белов появился снова. На этот раз он остановился перед просветом, опустился на одно колено и вытащил из сумки сложенный лист. Митрохин подошёл, наклонился над ним и указал рукой на мельницу.

Александра смотрела в щель.

Сначала ничего не изменилось.

Потом в темноте возникло движение. Не лицо, не силуэт — едва заметное изменение чёрной линии. Одна из досок дрогнула. В узком проломе показался край тёмного предмета.

Перископ.

Наблюдатель поднял его, задержал на секунду и убрал.

— Вижу, — прошептала Александра.

— Стрелять можете? — спросил Громов.

— Нет. Только прибор.

Белов продолжал держать бумагу. Митрохин снова показал рукой в сторону мельницы, потом на овраг.

Перископ появился второй раз.

Александра могла выстрелить в прибор, но это ничего не дало бы. Разбитое стекло лишило бы немца наблюдения на несколько минут, а затем он ушёл бы. Им нужен был человек.

— Держать движение, — сказал Громов Колесову.

Сержант не мог передать приказ бойцам голосом. Он поднял маленькое зеркальце и дал условный сигнал. Митрохин заметил блик, наклонился к Белову и сделал вид, что спорит. Молодой связной нервничал уже не наигранно. Он то складывал бумагу, то разворачивал снова.

Перископ исчез.

Александра ждала.

Дыхание стало слишком громким. Вдох, выдох. Задержка. Сердце Лидии билось возле приклада, передавая дрожь всему оружию. Александра попыталась вспомнить тир: ровная линия, бумажная мишень, счёт, инструкторская привычка объяснять ученику, что винтовку нельзя заставлять. Нужно позволить ей лечь в плечо.

Но здесь плечо было чужим. Приклад давил в кость. Щека лежала выше, чем требовала оптика. Палец почти не чувствовал спуск.

Щель снова изменилась.

Сначала показалась тень. Затем часть лица: лоб, глаз, край щеки. Человек подался к пролому, пытаясь рассмотреть бумагу в руках Белова. На голове полевая фуражка. Возле глаза тёмный монокуляр или оптическая насадка.

Александра навела сетку.

Расстояние около четырёхсот пятидесяти метров. Возможно, чуть больше. Ветер слабый, справа налево. Патрон неизвестный. Винтовка не пристреляна под неё. Высота цели мала. Время — несколько секунд.

В тире она бы не стреляла. Попросила бы повторить мишень, проверила патрон, сделала поправку. Здесь повторной попытки могло не быть.

— Есть цель? — прошептал Громов.

— Есть.

— Стреляйте.

Человек за щелью шевельнулся.

Александра выбрала точку чуть левее видимого глаза, учитывая направление ветра. Плавно усилила давление на спуск.

Палец не почувствовал момент срыва.

Винтовка ударила в плечо. Грохот оказался оглушительным, хотя выстрел ушёл вперёд, к деревне. Прицел дёрнулся, изображение исчезло. Александра быстро вернула винтовку на линию.

В щели мельницы больше не было лица.

На досках появилось тёмное пятно.

— Попала, — сказал Колесов.

Из нижней части мельницы донёсся короткий металлический грохот. Что-то упало. Потом возле каменного основания мелькнула фигура.

Немец выбрался через боковой проём и пригнулся, держась за левое плечо. Высокий, в серой шинели. Он не бежал к деревне. Рванул к канаве, ведущей в овраг.

Александра передёрнула затвор. Гильза вылетела в снег.

— Второй выстрел? — спросила она.

Громов уже смотрел в бинокль.

— Нет. Уходит за камень. Позицию сменить!

Колесов дёрнул Александру за халат, заставляя откатиться вниз по склону. Почти сразу над насыпью свистнула пуля. Она ударила в дерево позади, выбив щепки.

У мельницы был не только наблюдатель.

— Стрелок на краю деревни! — крикнул сержант.

Группа поползла вправо, используя обратный склон насыпи. Митрохин и Белов уже скрылись за домами. С немецкой стороны раздались ещё два выстрела. Один прошёл высоко, второй ударил в землю возле прежней позиции Александры.

— Огонь вызовет, — сказал Колесов. — Уходим.

Громов не спорил.

Они спустились к низине, затем двинулись вдоль оврага. Александра пыталась держать винтовку, но руки вдруг начали трястись так сильно, что ствол постукивал о пряжку ремня. Сначала она решила, что это холод. Потом дрожь поднялась выше, к плечам, и зубы сами собой сжались.

Перед глазами снова возникло лицо в щели.

Не мишень. Не чёрный круг на бумаге.

Человеческий глаз. Кожа. Резкое движение после попадания. Рука, прижатая к плечу.

Она ранила человека.

Возможно, раздробила кость. Возможно, пробила лёгкое, если пуля ушла ниже. Возможно, он сейчас истекал кровью в канаве. Александра столько лет объясняла ученикам, что после выстрела нужно удерживать позицию и наблюдать результат. Теперь результат вставал перед глазами без всякой оптики.

Её затошнило.

Она остановилась, согнулась и упёрлась рукой в дерево.

Громов оказался рядом.

— Что?

— Ничего.

— Тошнит?

— Немного.

— В глазах двоится?

Александра закрыла глаза.

— Нет.

— Равновесие?

— Есть.

— Тогда выпрямляйтесь. Сектор проверили?

Она посмотрела на него.

— Какой сектор?

— Откуда стрелял второй немец. Что видели возле мельницы после выстрела? Сколько людей? Куда ушёл наблюдатель?

Его голос не был ни мягким, ни жестоким. Он просто возвращал её к работе.

Александра заставила себя дышать.

— Наблюдатель вышел через западный проём. Держался за левое плечо. Ушёл в канаву к оврагу. Второй стрелок работал с края деревни, вероятно, из дома правее школы. Два или три выстрела.

— Хорошо. Винтовку проверить.

Она посмотрела на оружие. Затвор закрыт, в патроннике новый патрон. Ствол чист. Оптика не сбилась, насколько можно определить в движении.

— Исправна.

— Предохранитель.

Александра поставила винтовку на предохранитель.

— Дальше идём.

Он не спросил, как она себя чувствует. Не сказал, что первый раз всегда тяжёлый. Не попытался превратить дрожь в слабость или, наоборот, в красивое доказательство человечности. На войне существовали вещи важнее внутреннего состояния стрелка: второй противник, возможная артиллерия и дорога назад.

Это помогло лучше любой жалости.

Группа отошла примерно на километр и остановилась в глубокой ложбине. Митрохин и Белов уже ждали там. Молодой связной был бледен, но цел.

— Видели? — спросил Громов.

— Только как из мельницы немец выскочил, — ответил Митрохин. — Потом ушёл вниз. За ним ещё один был или из деревни прикрывали.

— В канаву заходили?

— Нет. Приказ был уходить.

— Правильно.

Колесов посмотрел на Александру.

— Зацепила его.

Она сняла перчатку и разжала ладонь. На коже остались глубокие следы от ногтей.

— Видела.

— Не убила.

— Тоже видела.

— Раненый далеко не уйдёт.

Громов покачал головой.

— Уйдёт, если ход подготовлен. Канава выводит к оврагу. Там немецкая сторона ближе, чем наша.

— Значит, возвращаемся? — спросил Колесов.

Капитан разложил карту.

— Нет. Наблюдательный пункт пуст. Второй стрелок остался в деревне, но к мельнице прямого обзора у него нет. Подойдём с запада по канаве. Проверим помещение и уйдём до того, как немцы подтянут людей.

Белов посмотрел в сторону деревни.

— Они же знают, что мы придём.

— Знают. Поэтому не задерживаемся.

Александра села на корточки. Дрожь постепенно ослабевала. После неё пришла усталость, тяжёлая и вязкая.

Громов заметил её состояние.

— Идти сможете?

— Смогу.

— Стрелять?

Она посмотрела на винтовку.

— Если придётся.

— Это не тот ответ, который вы давали утром.

— Утром я ещё не знала, как это.

Громов сложил карту.

— Теперь знаете.

Они вернулись к деревне другим путём. Двигались по западной канаве, низкой и занесённой снегом. С обеих сторон нависали кусты. Иногда приходилось ползти, прижимая оружие к груди.

Чем ближе была мельница, тем сильнее пахло сырой древесиной и старой мукой. Запах казался почти мирным, если не считать крови, которая вскоре примешалась к нему.

Первое пятно обнаружил Колесов. Тёмная капля лежала на снегу возле бокового проёма. Дальше кровь шла цепочкой по канаве.

— В плечо, — сказал сержант. — Не навылет, наверное. Иначе больше бы лило.

Александра ничего не ответила.

Громов распределил бойцов. Митрохин остался прикрывать овраг, Белов следил за деревней. Колесов вошёл первым, затем капитан и Александра.

Внутри мельницы было темно. Верхние этажи обвалились, завалив часть помещения досками и камнями. Снег проникал через дыры в крыше и лежал белыми пятнами на полу. В углу сохранились остатки механизма: огромное колесо, зубчатые передачи, вал. Всё заржавело и застыло.

Наблюдательный пункт находился у северной стены.

Доски изнутри укрепили. За узкой щелью лежала подставка для перископа. Рядом стоял низкий ящик, накрытый серой тканью. На нём находились бинокль, карандаши, кружка и полевая телефонная трубка без аппарата — вероятно, соединение снимали после работы.

На полу лежал разбитый окопный перископ. Пуля Александры не попала в него напрямую, но, задев наблюдателя, заставила прибор упасть. Одно стекло треснуло, металлическая трубка погнулась.

Кровь была на досках и полу. Много меньше, чем ожидала Александра, но достаточно, чтобы доказать попадание.

— Здесь сидел, — сказал Громов. — Смотрел через щель. Связь проводная или посыльный?

Колесов нашёл тонкий кабель, уходивший под обломки.

— Обрезан.

— Значит, аппарат забрали или он уходит к запасной точке.

Александра подошла к щели. Отсюда действительно был виден только небольшой участок советской тыловой дороги. Всё остальное перекрывали склон, дома и деревья. Наблюдатель выбрал не красивую позицию, а точную.

— Вы были правы, — сказал Громов.

— Частично.

— Почему частично?

— Он успел уйти.

— Задача была найти позицию.

— Задача была лишить его возможности наблюдать.

Она посмотрела на обрезанный кабель. Немец потерял пункт, но остался жив. Он знал, что советская сторона раскрыла сектор. Следующая позиция будет осторожнее.

Колесов начал осматривать ящики. В первом находились сухари, две банки консервов, запасные батареи для фонаря и бинты. Во втором — карты.

Громов подошёл сразу.

— Не трогать руками без необходимости.

Он вытащил ткань, разложил найденное на чистой доске. Немецкая карта района была покрыта сеткой, цифрами и короткими пометками. Рядом лежала таблица пристрелочных ориентиров. Каждый объект имел номер: дорога, развилка, школа, лесной склон, несколько домов.

— Вот вчерашняя работа, — сказал Громов, указывая на обозначения. — Участок дороги — двадцать третий ориентир.

— Сарай — двадцать четвёртый, — добавила Александра.

На полях стояло время. Некоторые записи были сделаны свежим карандашом. Возле нескольких целей — символ, похожий на маленький треугольник с чертой.

Колесов открыл ещё один блокнот.

— Немецкая писанина.

Громов пролистал страницы.

— Часть сокращения. Часть цифры. Савельев разберётся.

Из-за досок Белов позвал:

— Товарищ капитан! Здесь сумка.

В боковом помещении, возле выхода к канаве, лежала кожаная полевая сумка. Ремень был оборван. Видимо, раненый Келлер пытался забрать её, но зацепился за гвоздь и бросил.

Внутри находились карандаши, маленький компас, документы и несколько сложенных листов. На одном стояла печать и фамилия.

Громов прочёл вслух:

— Обер-лейтенант Фридрих Келлер.

— Артиллерист? — спросил Колесов.

— Передовой наблюдатель. Судя по бумагам, придан дивизионной артиллерии.

Александра посмотрела на кровавый след. Теперь у человека, в которого она стреляла, появилось имя.

Фридрих Келлер.

Имя делало всё хуже. Мишень окончательно перестала быть мишенью. У него могла быть семья, дом, привычки. Возможно, он тоже не спал ночью, проверял снаряжение и ругал плохие патроны. Всё это не отменяло того, что по его указаниям вчера едва не убили связного, разрушили сарай и уничтожили командный пункт.

Но имя заставляло помнить: она ранила человека.

Громов убрал документы в свою сумку.

— Забираем всё, что можно. Остальное уничтожить.

Колесов достал гранату.

— Поджечь?

— Нет. Дым привлечёт внимание раньше времени. Кабель перерезать в нескольких местах. Оптику разбить окончательно. Стол и подставку разрушить.

Митрохин снаружи дважды свистнул. Условный сигнал.

— Движение со стороны оврага, — сказал Колесов.

Громов мгновенно собрал бумаги.

— Уходим.

Они покидали мельницу быстро. Колесов ударил прикладом по остаткам перископа, Митрохин обрезал кабель, Белов забрал таблицы и карту. Александра шла последней, продолжая смотреть на щель.

В этот момент где-то на немецкой стороне хлопнул выстрел. Пуля ударила в каменное основание, высекла крошку.

— В канаву! — приказал Громов.

Группа скатилась вниз. Началась короткая перестрелка. Митрохин сделал несколько выстрелов по краю оврага, Колесов дал очередь. Немцы ответили, но стрелять им приходилось почти вслепую.

Александра заняла позицию за камнем. Через прицел она увидела движение среди кустов. Серый рукав. Каска. Человек перебегал от дерева к дереву.

Палец лёг на спуск.

Она могла выстрелить.

Дистанция меньше трёхсот метров. Цель крупнее. Положение удобнее. Сейчас она уже знала, как ведёт себя винтовка.

Александра держала сетку на груди солдата. Он остановился, поднял оружие, пытаясь найти советскую группу.

Нужно было нажать.

Палец не двигался.

Перед глазами снова возникло лицо Келлера в щели. Человеческий глаз. Кровь на досках.

Немец выстрелил. Пуля прошла над канавой.

— Ветрова! — крикнул Громов.

Александра нажала.

Выстрел ушёл выше. Немец пригнулся и исчез за деревом.

Промах.

— Отход! — приказал капитан.

Они двинулись по канаве. Колесов прикрывал, затем его сменил Митрохин. Александра пыталась не думать о втором выстреле. В этот раз она целилась в человека, который стрелял по ним, но всё равно дёрнула винтовку. Спортивный навык никуда не исчез. Руки знали, что делать. Подвёл не палец, а то, что находилось глубже.

После километра преследование прекратилось. Немцы не захотели уходить далеко от своих позиций. Группа остановилась только у знакомой низины.

Громов проверил людей. Никто не был ранен.

— Патроны, — сказал он Александре.

Она открыла затвор, извлекла оставшиеся и передала капитану. Три патрона. Один ушёл в Келлера, второй — в солдата у оврага.

— Почему промахнулись? — спросил Громов.

Колесов и остальные отошли чуть дальше, делая вид, что проверяют снаряжение.

— Дёрнула.

— Я видел.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Хочу знать причину.

Александра посмотрела на винтовку.

— Потому что он смотрел в мою сторону.

— Келлер тоже.

— Келлер не видел меня. Для меня в щели было только часть лица. А этот человек целился в нас.

— И поэтому стало сложнее?

— Да.

Громов не усмехнулся.

— На соревнованиях мишень не стреляет в ответ.

— И не умирает.

— Келлер не умер.

— Это ничего не меняет.

— Меняет. Теперь он знает, что позиция раскрыта, и сменит способ работы. Если вы его не убили, нам придётся искать снова.

Александра почувствовала раздражение.

— Хотите сказать, что мне следовало попасть лучше?

— Хочу сказать, что следующий выстрел может оказаться важнее первого. Вы должны понимать, способны ли сделать его.

— А если не способна?

Громов посмотрел на неё.

— Тогда винтовку вам больше не дадут.

В его голосе не было осуждения. Только решение задачи. Стрелок, не способный стрелять в человека, бесполезен в боевой группе, сколько бы бумажных мишеней он ни поразил раньше.

— Я смогу, — сказала Александра.

— Когда?

— В следующий раз.

— Надеюсь, немец согласится подождать, пока вы привыкнете.

Он забрал винтовку, но не перекинул её через плечо. Через несколько секунд вернул Александре.

— До заставы несёте сами. Без патронов.

Это было не доверие. Скорее проверка: способна ли она продолжать движение, не рассыпавшись после первого боя.

Александра взяла оружие.

Обратный путь оказался тяжелее. Адреналин ушёл, оставив боль в голове, дрожь в ногах и пустоту внутри. Несколько раз группа останавливалась. Во время второй остановки Александру всё-таки вырвало. Она отошла к кустам, согнулась, но желудок был почти пуст, поэтому наружу вышла только горькая вода.

Фельдшер будет доволен. Он предупреждал.

Громов стоял неподалёку, не приближаясь.

— Двоится?

— Нет.

— Голова?

— Болит сильнее.

— Идти можете?

Александра вытерла рот снегом.

— Да.

— Тогда идём медленнее.

Он не сказал остальным, что причина в ней. Просто изменил темп группы.

До штаба добрались ближе к полудню. У ворот Александра сдала винтовку и пустой подсумок. Караульный записал количество патронов. Всё выглядело буднично, словно она вернулась не после первого выстрела в человека, а после обычной тренировки.

Фельдшер встретил её руганью, осмотрел, заставил лечь и снова проверил зрачки. Узнав о рвоте, он потребовал оставить Ветрову в покое минимум до вечера. Савельев, пришедший за найденными документами, ответил, что допрос откладывать нельзя.

В итоге Александру усадили в том же помещении, где вчера обвиняли в предательстве. Только теперь за столом лежали немецкие карты, записи и окровавленная полевая сумка Келлера.

Савельев работал не один. Рядом сидел пожилой писарь, немного знавший немецкий. Громов стоял у стены, скрестив руки. Дроздов появился через несколько минут, получив сообщение о результатах выхода.

— Наблюдательный пункт подтверждён? — спросил он.

— Подтверждён, — ответил Громов. — Келлер ранен. Позиция разрушена, кабель перерезан, документы изъяты.

Дроздов посмотрел на Александру.

— Убить не удалось?

— Нет.

— Почему?

— Попала в плечо, — сказала Александра. — Он ушёл.

— Значит, вернётся.

— Не на мельницу.

— Но вернётся.

Его слова звучали как упрёк, хотя в них снова была логика. Раненый наблюдатель оставался опасным.

Савельев не позволил разговору продолжиться.

— Здесь интереснее другое.

Он разложил таблицу ориентиров. Немецкие записи уже частично сопоставили с картой. Цифры обозначали координаты и время. Некоторым объектам Келлер присваивал обычные номера. Рядом с другими ставил треугольный знак.

— Этот символ повторяется возле целей, которых он не мог видеть, — сказал Савельев. — Предположительно, сведения получены извне.

Дроздов наклонился над столом.

— Откуда это известно?

Громов указал на карту.

— Запасной командный пункт находится за лесистым склоном. Из мельницы не виден. Госпиталь скрыт деревней. Склад боеприпасов размещён в каменном подвале. Его можно обнаружить только по движению людей, но в записи указано точное время подвоза.

Писарь перевёл короткую немецкую пометку.

— Здесь написано: «По сообщению источника». Или «по сведениям доверенного лица». Слово сокращено.

В комнате стало тихо.

Савельев положил палец на следующую строку.

— Временный полевой госпиталь. Координаты точные.

— Возможно, наблюдали санитарные повозки, — сказал Дроздов.

— Возможно, — согласился Савельев. — Поэтому одна запись ничего не доказывает.

Он передвинул палец.

— Место хранения боеприпасов. Снаружи не обозначено. Подвоз осуществлялся ночью.

Дроздов нахмурился.

— Немцы могли взять пленного.

— Могли.

Ещё одна строка.

— Время передислокации третьей роты. Решение изменили за два часа до выхода.

Теперь возражения не прозвучало.

Александра смотрела на треугольные знаки. Их было много. Кто-то передавал немцам сведения не один раз и не случайно. Корректировщик получал готовые цели, после чего оставалось лишь увидеть ориентир и направить артиллерию.

— Это доказывает внутреннюю утечку, — произнёс Громов.

— Доказывает наличие источника, имевшего доступ к сведениям, — поправил Савельев. — Не обязательно одного.

Дроздов выпрямился.

— И не оправдывает Ветрову.

— Не оправдывает, — подтвердил Савельев.

Александра почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение.

— Я нашла позицию, ранила наблюдателя и принесла вам его записи.

— Вы участвовали в поиске позиции, — спокойно сказал Савельев. — Документы принесли бойцы капитана Громова.

— Удобное уточнение.

— Необходимое. Если вы были источником Келлера, то могли вывести группу на пункт, который он собирался оставить. Ранить его, чтобы укрепить доверие. Передать нам документы, из которых заранее убрали опасные сведения.

— Тогда почему там остались записи об источнике?

— Чтобы убедить нас искать предателя среди других.

Александра посмотрела на него.

— Вы способны объяснить против меня вообще всё?

— Пока вы не объяснили собственное исчезновение, я обязан рассматривать разные версии.

Громов вмешался:

— Она могла выстрелить мне в спину во время отхода. Патроны были.

— Сколько? — спросил Савельев.

— После первого выстрела четыре. Второй потратила по немцу у оврага.

— Промахнулась, — напомнил Дроздов.

— Если бы хотела уйти к противнику, могла не стрелять вовсе.

— Или не решилась.

Александра повернула к нему голову.

— Вы очень стараетесь найти причину оставить меня виновной.

Дроздов выдержал её взгляд.

— Из-за пропавшей кальки погибли люди. Пока не появится другое объяснение, вы остаётесь главным подозреваемым.

Тело Лидии снова отозвалось слабым холодом. Не таким сильным, как вчера при звуке голоса, но ощутимым. Александра посмотрела на руки Дроздова. Сегодня он был без перчаток. На правой ладони, возле большого пальца, виднелся старый светлый ожог.

Керосиновая лампа.

Мужская рука.

«До утра никому не говори».

Образ вспыхнул и исчез.

Александра заставила себя не задерживать взгляд на шраме.

Савельев продолжил разбирать записи. Писарь переводил даты, номера и короткие слова. Большинство целей относилось к последним двум неделям. Некоторые уже были обстреляны, другие оставались в списке.

— Здесь подпись, — сказал писарь. — Фамилия Келлер. Фридрих Келлер.

— Теперь знаем, кого ранила Ветрова, — заметил Громов.

— Хорошо бы ещё знать, кто давал ему цели, — ответил Савельев.

Он перевернул страницу.

На обратной стороне обнаружилась ещё одна таблица. Записи были свежими. Графит легко размазывался пальцем.

Дроздов наклонился ближе.

— Дата?

Писарь прочёл немецкие цифры.

— Позавчера. Вечером.

Савельев сверился с советским журналом, лежавшим рядом. Затем его лицо изменилось. Не сильно — только губы сжались чуть плотнее.

— Что? — спросил Громов.

Оперуполномоченный развернул лист так, чтобы видели остальные.

В немецкой таблице стоял номер цели, время и треугольный знак источника. Рядом с ними — координаты участка, который Келлер не мог наблюдать ни с мельницы, ни с другой известной позиции.

— Это новый запасной командный пункт, — сказал Громов.

— Нет, — тихо ответил Савельев. — Это место, куда его собирались перенести.

Дроздов побледнел.

— Решение отменили.

— Отменили утром. А на кальку его нанесли вечером, — Савельев посмотрел на Александру. — За несколько часов до того, как Лидия Ветрова и Екатерина Суровцева покинули наблюдательную позицию.

Александра почувствовала, как холод снова обвивает шею. На этот раз не память тела, а понимание.

Келлер получил сведения раньше, чем исчезла Лидия.

Значит, источник уже работал внутри штаба.

Или Лидия Ветрова успела передать ему координаты ещё до того, как в её теле появилась Александра.