Глава 4

После мельницы Александре вернули не свободу, а право спать в другом помещении. Разница оказалась заметной только потому, что новая комната была немного длиннее прежней кладовой и лавка в ней позволяла вытянуть ноги. На двери по-прежнему стоял караульный, окно закрывали доски, а винтовку Лидии уносили каждый раз, когда капитан Громов покидал штаб. Савельев сформулировал перемену так, словно зачитывал пункт инструкции: задержанная Ветрова временно прикреплялась к взводу пешей разведки для участия в наблюдательных выходах, но оставалась под следствием, не имела права передвигаться без сопровождения, разговаривать со штабными работниками без разрешения и прикасаться к оперативным документам.

Получалось, что Александра за один день поднялась от предполагаемой предательницы до предполагаемой предательницы, полезной для работы. Карьерный рост выглядел скромно, зато соответствовал военному времени: никто не обещал ей удобного кресла, прибавки к жалованью и таблички на двери.

Фельдшер осмотрел её после возвращения с мельницы, выслушал рассказ о рвоте и заявил, что у некоторых людей даже мозги пытаются покинуть голову, когда хозяин отказывается ими пользоваться. Затем он снова проверил зрачки, сменил повязку и запретил вставать до вечера. Александра подчинилась почти на час, после чего поняла, что неподвижность заставляет её думать о Келлере.

Лицо в узкой щели возвращалось всякий раз, когда она закрывала глаза. Человек подался вперёд, пытаясь рассмотреть бумагу в руках Белова. Александра навела перекрестие, выжала спуск и увидела кровь на досках. Всё произошло правильно. Цель была военной, противник управлял огнём, из-за которого гибли люди. Если бы она не выстрелила, Келлер продолжил бы передавать поправки артиллерии. Эти объяснения были точны, разумны и бесполезны.

На бумажной мишени после попадания появлялось отверстие. На живом человеке появлялась кровь.

Александра повернулась на другой бок. Шея отозвалась болью, напомнив, что кто-то уже применил к Лидии собственную версию правильного и необходимого действия. Возможно, тот человек тоже сумел всё объяснить себе. Война давала достаточно оправданий любому, кому хотелось считать себя не убийцей, а исполнителем неприятной обязанности.

За дверью послышались голоса. Караульный с кем-то спорил, затем замок повернулся, и в комнату вошла девушка в телогрейке, ватных брюках и шапке, надвинутой почти до бровей. Она несла две жестяные кружки и небольшую сумку через плечо. На вид ей было не больше двадцати одного года, но смотрела она так, будто успела устать от людей значительно раньше.

Девушка поставила одну кружку на ящик возле лавки. Внутри плавали несколько тёмных чаинок.

— Пей, — произнесла она, не представившись. Голос был звонкий, но сейчас звучал холодно. — Фельдшер велел. Сказал, если снова стошнит, чтобы я тебя к нему привела.

Александра села и взяла кружку. Напиток пах дымом, железом и слабой надеждой на чай.

— А если не стошнит?

— Всё равно привести. Он тебе ещё повязку вечером менять будет.

— Значит, твоя задача — следить за состоянием моего желудка?

Девушка сняла сумку и положила на соседний ящик.

— Моя задача шире.

— Уже страшно.

— Правильно.

Она расстегнула телогрейку, но садиться не стала. Под верхней одеждой была гимнастёрка, аккуратно затянутая ремнём. На груди висела небольшая связная сумка. Волосы под шапкой казались тёмно-русыми, глаза — серыми или голубыми, Александра пока не решила.

— Надежда Крылова, — наконец представилась девушка. — Красноармеец. Связная при взводе пешей разведки.

— Александра Морозова.

Надежда скривила губы.

— Для тебя самой, может, и Морозова. Для остальных ты Лидия Ветрова.

— Капитан тоже так считает.

— Капитан считает, что тобой можно воспользоваться.

— Приятно слышать.

— Я не для приятного пришла.

Надежда достала из сумки сложенный лист и развернула. Это оказалось распоряжение, составленное сухим штабным языком. Ветрова прикреплялась к Крыловой для совместного наблюдения. Крылова отвечала за связь с командиром группы, помощь при передвижении и передачу донесений.

Александра прочла дважды.

— Здесь не написано, что ты должна следить за мной.

— Потому что это сказали отдельно.

— Кто?

— Капитан Громов. И Савельев.

Надя произнесла имена без страха и без попытки смягчить смысл.

— Если попробуешь уйти, полезешь к документам, начнёшь разговаривать с кем не положено или сделаешь что-то ещё подозрительное, я сообщу. Если на выходе повернёшь не туда после приказа, выстрелю.

Александра отпила горячую воду.

— Тебе дали патроны?

— Мне всегда дают.

— Тогда ты в лучшем положении, чем я.

Надя наконец села, но выбрала дальний конец лавки.

— Я умею стрелять.

— Из чего?

— Из винтовки. Из малокалиберной до войны стреляла. Значок Осоавиахима получила. Здесь тоже несколько раз ходила на занятия.

— Попадаешь?

— Попадаю.

— Далеко?

— Достаточно.

Александра усмехнулась.

— Кажется, я уже давала такой ответ. Капитану он не понравился.

— Мне всё равно, что ему понравилось.

— Это пройдёт.

Надежда посмотрела с откровенным раздражением.

— Думаешь, если на мельнице немца задела, теперь можешь всех учить?

— Нет. Думаю, что ты пытаешься показать, насколько меня ненавидишь, хотя я пока даже не спросила почему.

Лицо Нади стало неподвижным.

— Не притворяйся.

— Я не знаю тебя.

— Лидия знала.

— Я не Лидия.

— Очень удобно, — повторила Надя слова, которые Александра слышала уже слишком часто. — Можно забыть всё, за что отвечать не хочется.

Она встала и подошла к заколоченному окну. Между досками пробивался вечерний свет. Во дворе разгружали сани, кто-то колол дрова, над кухней поднимался дым.

— Во время удара по запасному командному пункту погиб старшина Буров, — сказала Надя, не оборачиваясь. — До войны он работал на железной дороге вместе с моим отцом. Когда отца посадили после аварии, Буров ходил к начальству, доказывал, что стрелка была неисправна. Отца отпустили. Потом, когда началась война, Буров встретил меня уже здесь. Помог попасть в связь, договорился, чтобы не отправили сразу санитаркой. Он сказал, что у меня голова хорошая и глаза тоже.

Александра молчала. Любая попытка утешить сейчас прозвучала бы оскорблением.

— Его нашли после обстрела под балками, — продолжила Надя. — Живого. Он ещё разговаривал. Умер через час. Кальку унесли тогда же, когда ты с Суровцевой ушла с позиции. Может, ты не предательница. Может, тебя обманули. Может, вообще ничего не помнишь. Но если бы ты осталась на месте, тебя нашли бы сразу. И, возможно, удар успели бы предупредить.

Она повернулась.

— Поэтому мне всё равно, как ты себя называешь. Лидия Ветрова ушла. Люди погибли. А теперь капитан велел мне ходить рядом и смотреть, не решишь ли ты уйти ещё раз.

Враждебность Нади перестала быть капризом. Она имела имя, лицо и человека, которого вытащили из-под балок слишком поздно. Александра могла возразить, что настоящая Лидия, судя по следам возле воронки, сама стала жертвой. Но для Нади это пока оставалось лишь версией подозреваемой.

— Я не буду просить тебя поверить, — сказала Александра. — У меня нет доказательств.

— Хорошо.

— Но если нам придётся работать вместе, ненависть не должна мешать тебе смотреть.

— Я умею смотреть.

— Завтра проверим.

Надя вскинула подбородок.

— Ты уже решила, что будешь меня учить?

— Капитан приставил тебя ко мне во время выходов. Значит, либо ты просто ходишь рядом с заряженной винтовкой и ждёшь, когда я побегу, либо делаешь что-то полезное.

— Я связная.

— Связной тоже должен видеть, куда идёт.

— Я вижу.

— Завтра проверим, — повторила Александра и допила чай.

Надя ушла, забрав обе кружки. Перед дверью она остановилась, словно хотела добавить что-то ещё, но передумала. Караульный закрыл замок.

Александра легла обратно. Теперь лицо Келлера уступило место погибшему старшине Бурову, которого она никогда не видела. В этой войне вокруг неё стремительно множились мёртвые люди с именами. Екатерина Суровцева. Старшина Буров. Возможно, прежняя Лидия Ветрова, чьё тело продолжало ходить, дышать и спорить с живыми.

Александра не знала, что стало с её собственным телом. Возможно, там, в двадцать первом веке, её тоже нашли возле машины, накрыли тканью и записали имя в протокол. Кто-нибудь сидел в пустой квартире, ждал звонка, злился или плакал. Эти мысли были опаснее немецкой артиллерии. От снаряда можно лечь в канаву. От понимания, что прежняя жизнь продолжилась без тебя, укрытия не существовало.

Она закрыла глаза и заставила себя думать о завтрашней работе.

Утром Громов разрешил Александре выйти не к мельнице и не на нейтральную полосу, а на запасной наблюдательный участок севернее штаба. Задача была простой: проверить дорогу, по которой санитарные повозки вывозили раненых к тыловому перевязочному пункту. Немцы несколько раз обстреливали соседнюю высоту, но сам маршрут пока считался относительно безопасным.

— Относительно, — повторила Александра, когда капитан объяснил задачу. — Полезное слово.

Они стояли во дворе штаба. Снег ночью прекратился, зато усилился мороз. На выдохе сразу появлялся густой пар. Громов держал карту, Надя поправляла ремень сумки, а Александра проверяла винтовку Лидии.

Сегодня ей дали пять патронов сразу. Караульный записал номера, будто ожидал, что после возвращения Александра попытается заменить один патрон другим и таким образом разрушить Советский Союз.

— Участок внутри нашего расположения, — сказал Громов. — Но передняя часть дороги просматривается с немецкой высоты. Ваша задача — наблюдение. Не охота.

— Стрелять запрещено?

— Без необходимости.

— А необходимость кто определяет?

— Я, если нахожусь рядом. Сегодня меня рядом не будет, поэтому Крылова передаст донесение, а решение примет командир взвода.

Надя посмотрела на Александру с едва заметным удовлетворением. В этой конструкции она получала право не только сообщить о побеге, но и удержать Ветрову от самостоятельного выстрела.

— Увидите цель — оцените, что она делает, — продолжил Громов. — Не всякий немец, появившийся в прицеле, стоит раскрытой позиции. Особенно если за ним может находиться пулемёт или наблюдатель.

— Понимаю.

— Вчера у оврага понимали хуже.

Александра проверила предохранитель.

— Вчера я впервые стреляла в человека.

Надя резко повернула голову.

Громов не изменился в лице.

— Сегодня второй день.

— Очень утешает.

— Я не утешаю. Я предупреждаю.

Он передал Наде маленькую записку с условными обозначениями и маршрутом.

— На месте встретите ефрейтора Зорина. Он покажет позицию. Каждые полчаса донесение, даже если ничего не происходит. При изменении обстановки — сразу. Ветрова не покидает точку без приказа.

— Поняла, товарищ капитан, — ответила Надя.

— А я?

— Вы тоже поняли.

— Хотелось бы услышать.

— Ветрова не покидает точку без приказа, — повторила Александра. — Не разговаривает с немцами, не передаёт им кальки и по возможности не разрушает государственный строй.

Громов посмотрел на неё.

— Последний пункт особенно важен.

Он ушёл в штаб.

Надя некоторое время молчала, затем произнесла:

— Ты всегда так разговариваешь с командирами?

— Раньше у меня не было командиров.

— Заметно.

— А ты всегда стараешься заслужить их одобрение?

— Я выполняю приказ.

— Это не ответ.

Надя поправила винтовку.

— Нам идти.

До наблюдательного участка было чуть больше двух километров. Первую часть пути они прошли по деревне, затем свернули в неглубокий овраг. Надя двигалась уверенно, выбирала укрытия, не выходила на открытые места без необходимости и несколько раз останавливалась, чтобы прислушаться.

Александра наблюдала за ней так же внимательно, как за местностью.

Девушка действительно ориентировалась хорошо. Не плутала, не сверялась с запиской на каждом повороте, запоминала приметы. При переходе через открытый участок сначала осматривала противоположную сторону, только потом выходила. Винтовку держала удобно, не цепляла стволом ветви.

— До поваленной берёзы сколько? — спросила Александра, когда они остановились под склоном.

Надя посмотрела вперёд.

— Сто двадцать метров.

— Почему?

— До той сосны было восемьдесят. Берёза дальше примерно наполовину.

— Девяносто семь.

— Не может быть.

— Может. Склон обманывает. Дерево кажется дальше из-за открытого снега.

Надя прищурилась.

— Ты измерила?

— По карте и шагам, когда шли к позиции мельницы.

— Значит, заранее знала.

— Знала. Но ошиблась ты не сильно.

— На двадцать три метра.

— На такой дистанции для связной это терпимо. Для снайпера — уже плохо.

Надя раздражённо выдохнула.

— Я не просилась в снайперы.

— Пока.

— И не собираюсь.

— Тогда зачем говорила, что умеешь стрелять?

— Чтобы ты не решила, будто рядом с тобой бесполезная девчонка.

— Я не решила.

Надя посмотрела с подозрением.

— Правда?

— Пока нет.

Они двинулись дальше.

Ефрейтор Зорин ждал возле старого погреба на окраине разрушенного хутора. От построек остались две печные трубы, каменный фундамент и заросший снегом колодец. Наблюдательная точка располагалась на склоне за погребом. В земле выкопали неглубокую ячейку, сверху прикрыли ветками и белой тканью.

Зорин оказался крепким мужчиной с чёрной бородой, которая делала его старше. Он посмотрел документы Нади, потом на Александру.

— Ветрова?

— Она, — ответила Надя раньше Александры.

— Говорят, немца на мельнице подстрелила.

— Говорят.

— Хорошо. Значит, сюда тоже не зря прислали.

Он показал сектор. Внизу проходила дорога. Справа она скрывалась за лесом, слева выходила к открытому участку возле небольшого моста. За мостом начинался подъём, часть которого могла просматриваться с немецкой стороны.

— Вчера там два раза движение заметили, — объяснил Зорин. — Один раз вроде каска мелькнула, второй — ветки шевелились. Может, разведка. Может, наши. Проверить не успели. Повозки сегодня пойдут после полудня.

— Сколько? — спросила Александра.

— Три или четыре.

— Охрана?

— По одному бойцу. Лошадей мало.

— Немцы знают маршрут?

Зорин пожал плечами.

— Если наблюдают, узнают.

Он оставил им флягу, указал условный путь отхода и ушёл к соседней позиции.

Александра легла у края ячейки и осмотрела сектор через прицел. Надя устроилась рядом с биноклем. Некоторое время они молчали.

— Запомни всё, что видишь, — сказала Александра.

— Я и так смотрю.

— Не смотри. Запоминай. Три минуты, потом закроешь глаза и перечислишь.

— Зачем закрывать?

— Чтобы понять, что осталось в голове, а не перед глазами.

Надя усмехнулась.

— Решила устроить мне экзамен?

— Да.

— А если не хочу?

— Тогда можешь просто сидеть рядом и ждать, когда я побегу к немцам.

Девушка поднесла бинокль к глазам.

— Три минуты.

Александра следила за часами на руке Лидии. Небольшие, потёртые, со стеклом, пересечённым трещиной. Механизм пока работал.

Через три минуты она коснулась плеча Нади.

— Закрой глаза.

— Закрыла.

— Сколько печных труб у дороги?

— Две. Одна целая, вторая сломана сверху.

— Телеграфные столбы?

— Пять видимых. У второго от моста провод оборван.

— Возле колодца?

— Ведро на боку и санный полоз.

— Деревья у подъёма?

Надя перечислила: две сосны, берёза с раздвоенным стволом, низкий куст, поваленное дерево. Ошиблась только в положении одного камня.

— Хорошая память, — признала Александра.

Надя открыла глаза.

— Я же говорила.

— Люди много чего говорят.

— Например, что они из будущего?

Александра посмотрела в прицел.

— Например.

Следующее упражнение оказалось сложнее. Александра заставила Надю оценивать расстояние до выбранных ориентиров, сравнивать размеры предметов и учитывать склон. Ошибки оставались, но девушка быстро исправлялась. Она не пыталась защищать неправильный ответ, если понимала причину.

— До моста двести восемьдесят, — сказала Надя.

— Двести шестьдесят пять.

— Ты не можешь знать точно.

— Не могу. Но у нас есть карта, ширина дороги и столбы. Расстояние между столбами примерно известно.

— А если их поставили неровно?

— Тогда сверяем по другому ориентиру. Один способ ошибается. Два дают диапазон.

Надя задумалась.

— Капитан так же делает?

— Не знаю.

— Ты с ним вчера долго разговаривала.

— Он в основном объяснял, когда меня застрелит.

— Значит, понравилась.

Александра повернула к ней голову.

Надя впервые усмехнулась не враждебно.

— Шутка.

— Очень тонкая.

— Учусь у тебя.

Они продолжили наблюдение.

Через час Александра изменила задачу. Надя должна была смотреть на участок двадцать секунд, затем отворачиваться, а Александра незаметно меняла что-то рядом: передвигала гильзу, убирала ветку, переворачивала кусок ткани. Девушка замечала почти всё.

— Теперь не предметы, — сказала Александра. — Местность.

— Как ты её изменишь?

— Не я.

Она указала на склон.

— Смотри на него минуту. Потом закрой глаза. Если при следующем взгляде что-то изменилось, говори сразу.

Первые десять минут ничего не происходило. Затем Надя заметила, что возле поваленного дерева исчезло тёмное пятно.

— Птица, — предположила она.

— Или человек.

Они наблюдали ещё несколько минут. Пятно появилось снова, но левее. Александра навела прицел. Между ветвями мелькнул заячий бок.

— Заяц, — сказала она.

— Я почти донесение отправила.

— Лучше проверить лишний раз, чем не заметить настоящего человека.

Надя хотела ответить, но вдалеке раздался артиллерийский выстрел.

Звук пришёл глухо, через лес. Обычный дальний удар, к которому люди вокруг штаба почти перестали прислушиваться. Александра заметила, как плечи Нади напряглись.

Второй выстрел прозвучал ближе.

Надя перестала дышать.

Снаряд прошёл над ними и разорвался где-то за дорогой. Земля едва заметно дрогнула. С веток посыпался снег.

— Далеко, — сказала Александра.

Надя не ответила.

Её пальцы сжали бинокль. Костяшки побелели. Дыхание стало быстрым, мелким. Девушка продолжала смотреть вперёд, но взгляд остановился и больше ничего не видел.

Третий разрыв лёг ближе к мосту. По склону прокатился тяжёлый звук.

Надя резко пригнулась, почти ударившись подбородком о край ячейки.

— Крылова, — позвала Александра.

Ответа не было.

— Надя, смотри на меня.

Девушка повернула голову. Глаза были широко раскрыты, лицо побледнело.

— Они пристреливаются, — прошептала она. — Сейчас сюда.

— Не сюда. Огонь идёт за мостом.

— Перенесут.

— Возможно. Поэтому будешь считать.

— Что?

— Секунды между разрывами.

Надя смотрела, не понимая.

— Считай, — повторила Александра жёстче. — От звука выстрела до разрыва. Потом направление переноса. Мне нужны числа.

— Я не…

— Начинай с нового выстрела.

Где-то вдали снова ударило орудие.

— Один, — сказала Александра. — Два. Три.

Надя подхватила на четвёртой секунде. Голос дрожал, но она продолжала считать. На двенадцатой секунде снаряд разорвался левее моста.

— Направление? — спросила Александра.

— Левее.

— Насколько?

— Метров… тридцать.

— Ещё раз.

Следующий разрыв лёг дальше от них. Надя снова сосчитала время, назвала направление и примерное расстояние.

Постепенно дыхание стало ровнее. Пальцы всё ещё сжимали бинокль, но взгляд вернулся к местности.

— Огонь уходит к югу, — сказала она после пятого разрыва.

— Верно.

— Они не по нам.

— Пока нет.

Надя сглотнула.

— Ты заметила?

— Что?

— Что я…

Она не договорила.

— Заметила, что ты перестала работать, — ответила Александра. — Потом начала снова.

— Капитану скажешь?

— Если это будет мешать выходам — да.

Надя резко повернулась.

— Не смей.

— Тогда научись справляться.

— Я справилась.

— На этот раз.

Девушка смотрела на неё с ненавистью, но под ней уже скрывался страх другого рода. Не перед артиллерией — перед тем, что Громов отстранит её от разведки и вернёт в тыловую связь или санитарную часть.

— Почему не спросишь, что случилось? — произнесла Надя.

— Потому что сейчас это не поможет. Когда захочешь, расскажешь сама.

— А если не захочу?

— Тогда будем считать разрывы, пока тело не поймёт, что у него есть работа.

Надя отвернулась. Через несколько минут она снова наблюдала за дорогой.

Александра не знала, правильно ли поступила. В её прежней жизни инструктор мог остановить тренировку, дать человеку воды, поговорить и перенести занятие. Здесь над дорогой работала артиллерия, а через несколько часов должны были пройти санитарные повозки. Война не отменяла страх. Она только требовала, чтобы человек выполнял задачу одновременно с ним.

Огонь окончательно ушёл к югу.

Около полудня на дороге появилось движение. Из леса вышел советский связной, сопровождавший пешего бойца. Они прошли до моста и скрылись за поворотом.

— Время, — сказала Александра.

Надя записала в блокнот.

Через десять минут появился ещё один человек. Он шёл один, нёс на плече ящик. Прошёл благополучно.

Затем на дальнем подъёме дрогнул куст.

Александра прижалась к прицелу.

Сначала она ничего не увидела. Только снег, ветви и тёмную линию поваленного дерева. Потом между двумя соснами показался кусок серой ткани. Исчез. Появился снова.

— Движение у раздвоенной берёзы, — прошептала Надя.

— Вижу.

— Один человек?

— Пока один.

Фигура пригнулась и перебежала к поваленному дереву. На голове каска. Человек нёс не винтовку, а что-то тяжёлое, удерживая обеими руками.

Следом появился второй.

Они двигались осторожно, но не так, как разведчики, изучающие дорогу. Первый выбрал место за стволом, второй начал расчищать снег. Через минуту Александра увидела характерный силуэт станка и длинный ствол.

— Пулемёт, — сказала она.

Надя подняла бинокль.

— Где?

— За поваленным деревом. Первый номер справа, второй ниже. Возможно, третий ещё в лесу.

— МГ?

— Похоже.

— Стрелять будешь?

Александра уже держала перекрестие на фигуре возле пулемёта. Расстояние около четырёхсот метров. Ветер слабый. Цель временами показывала плечо и голову. После вчерашнего она лучше чувствовала винтовку.

Можно было выстрелить.

Если попасть, один немец погибнет или будет ранен. Остальные сразу поймут, что дорога наблюдается. Перенесут пулемёт или вызовут огонь. Советская позиция раскроется. Санитарные повозки всё равно должны пройти, а снайперский выстрел не уничтожит пулемётную точку целиком.

— Нет, — сказала Александра.

Надя удивлённо посмотрела.

— Почему?

— Наша задача — наблюдение.

— Они поставят пулемёт на дорогу.

— Поэтому нужно передать координаты раньше, чем появятся повозки.

— Пока связной дойдёт…

— Ты связная.

Надя поняла.

Она достала блокнот.

— Описание.

— Ориентир — раздвоенная берёза на подъёме. Правее пятнадцать метров, поваленное дерево. Дистанция от нашей позиции примерно четыреста десять. Пулемёт за стволом, расчёт минимум два человека. Сектор — мост и дорога после поворота.

— Четыреста десять уверенно?

— Запиши четыреста — четыреста двадцать. Не придумывай точность, которой нет.

Надя записала.

— Кто получатель?

— Громов или командир взвода. Главное — предупредить пост у развилки и санитаров. Повозки должны изменить маршрут.

— Я уйду, ты останешься одна.

— Я задержанная, но не младенец.

— Приказ — следить за тобой.

— Если останешься, люди попадут под пулемёт. Выбирай, какой приказ важнее.

Надя стиснула зубы.

— Я пошлю Зорина.

— Пока найдёшь его и объяснишь, потеряешь время.

— А если ты уйдёшь?

— Тогда Громов меня застрелит. Он обещал.

— Тебя это успокаивает?

— Иногда.

Надя ещё секунду колебалась, затем спрятала блокнот и поползла к задней части ячейки.

— Не стреляй без необходимости.

— Я уже слышала.

— И не уходи.

— Надя.

Девушка остановилась.

— Запомни цель, — сказала Александра. — Не только запись. Если потеряешь бумагу или тебя остановят, должна передать всё словами.

Надя повторила ориентир, расстояние, количество людей и сектор обстрела. Ошиблась только в правой поправке, но сама исправилась.

— Иди.

Она исчезла за склоном.

Александра осталась одна.

Теперь немецкий расчёт двигался активнее. Один человек раскладывал ленту, второй маскировал ствол ветками. Третий действительно находился в лесу. Он принёс ящик и отошёл обратно.

Александра наблюдала.

Время тянулось медленно. Каждый раз, когда немец показывал голову, палец сам находил спуск. Она могла ранить первого номера, затем, возможно, успеть выстрелить во второго. Но после первого выстрела расчёт залёг бы, а третьего она могла не увидеть. Пулемёт остался бы на месте, только люди сменились бы или спрятались.

Наблюдение требовало не меньшей выдержки, чем стрельба. Иногда самым трудным выстрелом становился тот, который нельзя делать.

Через двадцать минут на дороге появилась первая санитарная повозка.

Александра почувствовала, как холодеет живот.

Сани вышли из леса, но возле развилки остановились. Боец, сопровождавший повозку, разговаривал с кем-то за домом. Затем лошадь развернули и повели по боковой дороге, скрытой складкой местности.

Предупреждение дошло.

Вторая повозка появилась позже и сразу свернула на новый маршрут. Третья не показалась вовсе.

Немецкий расчёт ждал. Первый номер несколько раз высовывался, проверяя дорогу. Потом один из солдат ударил ладонью по ящику, явно раздражённый отсутствием целей.

Александра позволила себе выдохнуть.

Никто не выстрелил. Никто не погиб. Трое раненых или больше добрались до перевязочного пункта только потому, что Надя запомнила несколько ориентиров и передала их вовремя.

Через полчаса вернулась сама Крылова. Она заползла в ячейку, тяжело дыша, но в глазах было возбуждение.

— Донесение приняли. Повозки пустили через старую ферму. Громов отправил отделение обойти точку с севера.

— Хорошо.

— Почему немцы не стреляли?

— Потому что целей не было.

— Я думала, ты снимешь расчёт.

— Одним выстрелом?

— Ты вчера попала в Келлера.

— И он ушёл.

Надя посмотрела в бинокль.

— Они ещё там.

— Пусть сидят. Теперь наши знают координаты.

— А если уйдут?

— Значит, дорога снова станет безопаснее.

Через некоторое время со стороны леса раздалась короткая автоматная очередь. Немцы возле пулемёта встрепенулись. Один схватился за станок, второй начал стрелять в сторону обходной группы. Ответили советские винтовки.

Перестрелка продолжалась недолго. Первый немец упал возле дерева, остальные попытались оттащить пулемёт. Один ушёл в лес, второй остался лежать. Советское отделение не стало преследовать глубоко, но оружие противник бросил.

— Всё, — сказала Надя. — Сняли.

— Не мы.

— Но нашли мы.

В её голосе впервые прозвучала не враждебность, а гордость.

Александра посмотрела на девушку.

— Ты нашла движение первой.

— Ты тоже видела.

— Но сказала первой ты.

Надя отвернулась, скрывая выражение лица.

Когда они вернулись в штаб, Громов ждал возле входа. Рядом стоял командир взвода, пожилой лейтенант с перевязанной кистью.

— Донесение точное, — сказал он Наде. — Расстояние ошиблось меньше чем на двадцать метров. Пулемёт взяли. Один немец ушёл.

— Ветрова определила координаты, — ответила девушка.

— А кто доставил?

— Я.

— Значит, обе сработали.

Лейтенант ушёл.

Громов посмотрел на Александру.

— Почему не стреляли?

— Вы запретили без необходимости.

— Я спросил причину, а не пункт приказа.

— Выстрел раскрыл бы позицию и не гарантировал уничтожения расчёта. Нужно было предупредить повозки.

— Верно.

Он повернулся к Наде.

— Почему оставила Ветрову одну?

Девушка сразу напряглась.

— Нужно было срочно передать донесение.

— Можно было послать Зорина.

— Пока нашла бы его, потеряли бы время.

— А если бы задержанная ушла?

Надя посмотрела на Александру, затем снова на капитана.

— Она не ушла.

— Я вижу.

— Товарищ капитан, решение было моим.

Громов выдержал паузу.

— И правильным. Но в следующий раз сначала обозначьте изменение задачи через соседний пост, если возможность есть. Крылова, вы отвечаете не только за донесение, но и за человека рядом.

— Поняла.

— Ветрова, оружие.

Александра разрядила винтовку и передала капитану. Все пять патронов оставались на месте.

Громов пересчитал их.

— Ни одного выстрела.

— Можно внести в характеристику.

— Уже внесу.

— Что именно?

— Способна выполнять приказ, даже когда винтовка заряжена.

— Высокая похвала.

Он вернул оружие бойцу, дежурившему у входа.

— Савельев разрешил выдать вам часть личных вещей. После проверки. Крылова принесёт.

— Почему не все?

— Потому что часть остаётся при деле.

— В том числе тетрадь?

Громов посмотрел внимательнее.

— Вы знаете о тетради?

— Нет. Просто предположила.

— Тогда предположение удачное.

Он ушёл внутрь.

Надя проводила его взглядом, затем тихо сказала:

— Он тебя проверял.

— Он делает это с момента знакомства.

— Нет. Про выстрелы. Хотел понять, сорвёшься ли после вчерашнего.

— И что понял?

— Не знаю.

— Удобный ответ.

Надя неожиданно рассмеялась. Коротко, почти против воли. Сразу после этого снова стала серьёзной.

— Старшина Буров тоже говорил, что хороший наблюдатель полезнее плохого стрелка.

— Умный был человек.

— Был.

Они вошли в штаб.

Личные вещи Лидии принесли ближе к вечеру. Надя получила их у Савельева по описи и разложила на лавке в присутствии караульного. Вещей оказалось немного: запасная портянка, маленькое зеркальце в жестяной оправе, расчёска с двумя сломанными зубьями, полотняный мешочек с иголками и нитками, три письма, фотография, носовой платок, ложка и чехол с принадлежностями для чистки винтовки.

Александра взяла фотографию.

На ней стояла семья возле деревянного дома. Мужчина с густыми усами держал руку на плече молодой рыжей девушки. Рядом сидела пожилая женщина в тёмном платке. Девушка улыбалась, щурясь от солнца. Веснушки почти не различались на выцветшем снимке, но лицо было тем самым, которое Александра увидела в зеркале фельдшера.

Лидия Ветрова.

Живая. До войны. До воронки, ремня и чужого сознания в собственном теле.

На обратной стороне карандашом было написано: «Лида с папой и тётей Машей. Май 1940».

Александра провела пальцем по краю фотографии.

До этого Лидия существовала для неё как имя на документах, тело и набор чужих реакций. Теперь появилась девушка, которая стояла возле дома и улыбалась отцу. Она не просила отдавать свою жизнь незнакомой женщине из будущего. Не выбирала стать оболочкой. Не соглашалась исчезнуть.

Вопрос, который Александра отгоняла с момента пробуждения, вернулся. Что произошло с Лидией? Она умерла за несколько секунд до попадания или всё ещё находилась где-то внутри, лишённая возможности говорить? Вспышки памяти принадлежали телу, остаткам сознания или самой Александре, которая пыталась придумать объяснение?

— Это её отец, — сказала Надя, стоявшая рядом. — Лесником был. Лидия от него стрелять научилась.

— Ты знала её хорошо?

— Не очень. Несколько раз вместе занятия проходили. Она тихая была. Не любила, когда на неё смотрели.

— Почему?

Надя пожала плечами.

— Рыжая. В деревне дразнили, наверное. Здесь тоже некоторые шутили. Она сразу краснела и злилась.

Александра снова посмотрела на фотографию.

— У неё кто-нибудь остался?

— Отец. Если жив. Их район заняли немцы.

Эта фраза добавила к чужому телу ещё одну ответственность. Где-то на оккупированной территории мог находиться человек, который ждал письмо от дочери и не знал, что она уже не вернётся прежней.

Александра отложила фотографию и взяла чехол с принадлежностями для винтовки. Он был сшит из плотной ткани, потёрт на сгибах. Внутри лежали маслёнка, отвёртка, ветошь и шомпольные принадлежности.

Чехол казался слишком толстым.

Она провела пальцами по внутреннему шву. Под подкладкой что-то лежало.

— Нож есть? — спросила Александра.

Надя сразу напряглась.

— Зачем?

— Здесь тайник.

Караульный подошёл ближе. Надя достала складной нож, но не отдала Александре.

— Я сама.

Она осторожно распорола несколько стежков. Из-под подкладки показался край бумаги. Надя вытянула маленькую школьную тетрадь в синей обложке, сложенную пополам.

— Этого в описи не было, — сказала она.

— Потому что не нашли.

Караульный протянул руку.

— Отдать Савельеву.

Александра накрыла тетрадь ладонью.

— Сначала посмотрим.

— Не положено.

— Это вещь Лидии. Возможно, там объяснение её исчезновения.

— Тем более Савельеву.

Надя колебалась, затем сказала:

— Я прочитаю. Если касается дела, сразу отнесём.

Караульный нахмурился.

— Тебе тоже не положено.

— Я приставлена к Ветровой и отвечаю за её вещи.

Это было не совсем правдой, но прозвучало достаточно уверенно. Караульный остался у двери.

Надя раскрыла тетрадь.

Первые страницы не содержали ничего подозрительного. Лидия записывала расход патронов, результаты стрельбы, расстояния до ориентиров и замечания после занятий. Почерк был мелким, аккуратным, учительским.

«Прицел уводит вправо после третьего выстрела. Проверить крепление».

«На морозе палец теряет чувствительность. Нужна перчатка с разрезом».

«Надя Крылова хорошо определяет расстояния, но слишком быстро двигает головой».

Надя замерла.

— Она про меня писала.

— Значит, наблюдала.

— Я не знала.

Дальше шли бытовые заметки: кому Лидия одолжила иголку, когда получила письмо от отца, сколько дней не удавалось вымыть волосы, где потеряла вторую перчатку. Один раз она записала, что старшина Буров достал для девушек горячую воду.

Надя прочла это и замолчала.

После середины тетради записи изменились. Вместо результатов стрельбы появились даты и время.

«9 ноября. Вечерний доклад закончен около 19.00. Утром немцы били по старой дороге снабжения, хотя движение перевели ночью».

«11 ноября. Связной вышел из штаба в 14.20. Первый разрыв у запасного склада в 15.05».

«12 ноября. Решение о переносе наблюдательного поста приняли после обеда. В 17.40 немцы пристреляли новый склон».

Александра листала медленно.

Лидия сопоставляла события. Не всегда уверенно, иногда ставила вопросительные знаки, перечёркивала выводы и возвращалась к ним. Она не знала структуры передачи сведений, но видела закономерность: немецкий огонь слишком часто следовал за решениями, которые принимались внутри штаба.

На одной странице стояло имя старшины Бурова. Рядом запись: «Буров сказал, что последние два раза приказ ещё не дошёл до роты, когда начался обстрел. Значит, сведения уходят раньше связного».

Надя прочла и прижала пальцы к губам.

— Он тоже заметил.

— Возможно, поэтому погиб запасной пункт.

— Ты думаешь, его убили специально?

— Пока не думаю. Слишком мало.

На следующих страницах Лидия перечисляла людей, имевших доступ к донесениям. Фамилии были записаны не полностью, только инициалы или должности: начальник штаба, ПНШ-1, ПНШ-2, два писаря, связной, дежурный телефонист.

Громов тоже входил в круг.

Рядом с его должностью стояла пометка: «Не все сведения. Часто в поле».

Возле ПНШ-1: «Видит кальки и время передвижения».

Александра почувствовала холод в пальцах.

— ПНШ-1 — Дроздов, — тихо сказала Надя.

— Сейчас Дроздов. Возможно, раньше был другой.

— Он исполняет обязанности уже несколько недель.

Они продолжили читать.

Лидия не обвиняла его прямо. Наоборот, несколько записей показывали доверие.

«П. А. сказал, что проверит журналы».

«П. А. считает, что сведения могут уходить через телефониста».

«После вечернего доклада поговорить с П. А. Он имеет доступ к сводкам и сможет передать начальнику штаба без лишнего шума».

На последней исписанной странице стояла короткая запись:

«После вечернего доклада. До утра никому не говорить. Кате сказать только у сторожки».

Дальше листы оставались пустыми.

В помещении стало очень тихо. Даже караульный у двери перестал переминаться.

— Вечерний доклад был в день исчезновения? — спросила Надя.

— Судя по дате, да.

— «П. А.» — Павел Андреевич.

— Возможно.

— Дроздов.

— Возможно, — повторила Александра.

Надя захлопнула тетрадь.

— Нужно Савельеву.

— Да.

— Почему ты не рада?

Александра посмотрела на последнюю запись.

— Потому что Лидия доверяла человеку, к которому собиралась обратиться. Если это Дроздов, он мог знать, куда она пойдёт и с кем.

— Или она встретилась с ним, рассказала про сторожку, а он отправил её проверить.

— Тогда почему имя не записано полностью?

— Она всех сокращала.

— Верно.

Александра не хотела подгонять факты под подозрение. Голос, ожог и реакция тела могли быть совпадением. Лидия служила рядом с Дроздовым, поэтому его голос естественно казался знакомым. Ожоги встречались у многих. Запись «П. А.» могла обозначать другого человека.

Но следы убийцы вели к советскому тылу.

Екатерина подпустила его близко.

Лидия ушла к сторожке после разговора с человеком, которому доверяла.

Именно Дроздов настойчивее остальных требовал считать её виновной.

— Отнесём Савельеву, — сказала Александра.

Оперуполномоченный забрал тетрадь без лишних слов. Он прочёл записи сам, потом вызвал Громова. Надю и Александру оставили в помещении, но тетрадь больше им не вернули.

Через некоторое время Савельев вошёл снова.

— Где нашли?

Надя описала тайник в чехле.

— Кто ещё знал?

— Караульный, — ответила она. — И мы.

— Содержание никому не пересказывать.

— Там Дроздов, — сказала Надя.

Савельев посмотрел на неё.

— Там инициалы и должность.

— ПНШ-1.

— Это не доказательство причастности.

— Но Лидия собиралась к нему.

— Возможно.

Надя сжала кулаки.

— Вы всё время говорите «возможно».

— Потому что моя работа начинается там, где заканчивается уверенность людей, которым очень хочется быстро найти виновного.

Он перевёл взгляд на Александру.

— Ветрова, вы вспоминали разговор с Дроздовым?

— Нет. Только голос и руку.

— Что с рукой?

Александра рассказала об ожоге возле большого пальца. Савельев записал.

— Сам момент нападения?

— Нет.

— Лицо?

— Нет.

— Слова?

Она вспомнила фразу, возникшую вместе с жёлтым светом лампы.

— «До утра никому не говори».

Савельев перестал писать.

— Уверены?

— Нет. Это не обычная память. Обрывки, ощущения. Возможно, я додумываю после прочитанного.

— Правильная оговорка.

Надя возмущённо посмотрела на него.

— Но слова совпадают с тетрадью.

— Совпадают. Поэтому проверим.

— Арестуете Дроздова?

— Нет.

— Почему?

— Потому что пока у нас есть записи Лидии о намерении поговорить с ПНШ-1, её неясная реакция на голос и ожог, который мог получить любой человек у печи. Этого недостаточно даже для открытого обвинения, не говоря уже об аресте штабногокомандира во время боёв.

— А если он снова кого-нибудь убьёт?

— Тогда ответственность будет на мне.

Савельев произнёс это спокойно, но Надя замолчала.

— Сегодня вечером Дроздов придёт уточнить ваши прежние показания, — продолжил он, обращаясь к Александре. — Тетрадь пока останется у меня. О её обнаружении он не знает.

— Вы хотите посмотреть на его реакцию?

— Я хочу задать вопросы.

— А мне что делать?

— Отвечать. Не провоцировать. Не обвинять. Не показывать, что подозреваете.

— Сложная задача.

— На мельнице было сложнее.

Он вышел.

Надя осталась рядом. Её прежняя враждебность не исчезла, но теперь в ней появилась трещина. Тетрадь доказала, что Лидия не просто сбежала с позиции. Она наблюдала утечку, записывала время и собиралась сообщить о подозрениях.

— Она пыталась найти предателя, — тихо сказала Надя.

— Да.

— Значит, могла уйти к сторожке из-за этого.

— Могла.

— И Екатерину взяла, потому что боялась идти одна.

Александра посмотрела на неё.

— Возможно.

Надя поморщилась.

— Теперь ты говоришь как Савельев.

— Иногда это полезно.

— Я думала, Лидия просто… — девушка замолчала. — После удара все говорили разное. Кто-то, что она передала карту. Кто-то, что испугалась и сбежала. Я поверила.

— У тебя были причины.

— Но она записала Бурова.

— Потому что он помог ей увидеть связь.

Надя села на лавку.

— Если найдём того, кто передал координаты, это не вернёт его.

— Нет.

— Тогда зачем мне так хочется найти?

— Чтобы понять, что он погиб не потому, что все вокруг были слепыми.

Надя долго смотрела в пол.

— Ты правда не Лидия?

— Правда.

— А где она?

Вопрос оказался тяжелее всех вопросов Савельева.

— Не знаю.

— Ты заняла её тело?

— Я очнулась в нём. Не выбирала.

— Может, она внутри?

Александра коснулась шеи.

— Иногда появляются её ощущения. Образы. Но я не знаю, что это значит.

Надя посмотрела на неё уже не как на предательницу и не как на безумную. Скорее как на опасную загадку, которая внезапно стала связана с человеком, которого она знала.

— Если она внутри, — произнесла девушка, — скажи ей, что я ошиблась.

— Не уверена, что могу.

— Всё равно скажи.

Александра закрыла глаза.

«Надя ошиблась», — подумала она, обращаясь неизвестно к кому. — «Но сегодня она спасла раненых. И нашла твою тетрадь».

Никакого ответа не последовало. Только горло снова сжалось от боли.

Дроздов пришёл после вечернего доклада.

За окном уже темнело. В комнате горела керосиновая лампа, и её жёлтый свет сразу вызвал неприятное напряжение в животе. Надя сидела в углу, официально потому, что оставалась приставленной к Ветровой. Караульный стоял за дверью. Савельев расположился у стола с папкой, но тетради Лидии среди бумаг не было.

Дроздов вошёл спокойно. Снял перчатки, положил фуражку на край ящика и посмотрел на Александру.

Сегодня ожог на его правой руке был виден отчётливо. Светлая неровная кожа тянулась от основания большого пальца к запястью.

— Как состояние? — спросил он.

— Фельдшер утверждает, что мозги ещё на месте.

— Это уже хорошо.

Он сел напротив.

— Мне нужно уточнить несколько моментов перед вашим исчезновением, Ветрова. Возможно, разговор поможет восстановить память.

— Попробуем.

Савельев открыл папку.

— Старший лейтенант, когда вы в последний раз видели Ветрову до её ухода?

— После вечернего доклада. Она принесла наблюдательную сводку.

— В котором часу?

— Около девятнадцати.

— О чём говорили?

Дроздов посмотрел на Александру, словно ожидал, что она ответит сама.

— Лидия жаловалась на плохой обзор с позиции и спрашивала, можно ли перенести наблюдение ближе к сторожке.

Александра не почувствовала вспышки памяти. Только холодную настороженность.

— Я сама предложила сторожку? — спросила она.

— Насколько помню.

— И Екатерину?

— О Суровцевой мы не говорили.

Савельев сделал запись.

— Ветрова сообщала о подозрительной точности немецких ударов?

Дроздов чуть заметно нахмурился.

— Все об этом говорили.

— Она показывала свои записи?

— Нет.

— Упоминала возможную утечку из штаба?

— Не прямо. Спросила, может ли немец наблюдать за связными. Я ответил, что разведка уже проверяет эту версию.

— Почему вы не доложили о её намерении идти к сторожке?

— Я не давал разрешения покидать позицию. Сказал дождаться утра и обсудить вопрос с капитаном Громовым.

Он повернулся к Александре.

— До утра ничего предпринимать не будем. Лишние разговоры сейчас опасны.

Мир исчез.

Не постепенно. Лампа перед глазами вспыхнула ярче, стены отодвинулись, а тело Лидии словно провалилось в другую комнату.

Та же жёлтая дрожь на стене.

Мужская рука лежит на столе. Ожог возле большого пальца. Пальцы медленно закрывают тетрадь или папку.

Голос говорит:

«До утра никому не говори».

Потом рука сжимает ремень.

Александра перестала дышать. Её пальцы судорожно вцепились в край стола. Ногти скребнули дерево.

— Ветрова? — позвал Савельев.

Она смотрела только на руку Дроздова.

Ожог.

Тот же рисунок. Неровный край, узкая полоска к запястью.

Дроздов заметил взгляд и медленно убрал ладонь со стола.

— Что вы вспомнили? — спросил он.

Александра заставила себя вдохнуть. Горло отозвалось болью, будто ремень снова затянули.

— Лампу.

— Какую?

— Керосиновую. Руку. Ваш голос.

Дроздов не отступил.

— Мы разговаривали при лампе. Электричества в штабе нет уже неделю.

— Вы сказали ту же фразу.

— Какую?

— До утра никому не говорить.

Савельев поднял глаза от бумаги.

Дроздов некоторое время молчал, затем спокойно кивнул.

— Возможно. Если Ветрова собиралась обсуждать расположение постов с другими бойцами, я мог потребовать не распространять сведения.

— А ремень? — спросила Александра.

Надя в углу напряглась.

— Какой ремень? — переспросил Дроздов.

Перед глазами Александры оставался только обрывок движения. Рука. Тёмная полоса. Никакого лица, никакого места.

— Не знаю.

— Тогда не стоит превращать обрывок памяти в обвинение, — произнёс он без раздражения. — После удара по голове человек способен соединять реальные события с тем, что услышал позже.

— Вы правы.

Ответ удивил его сильнее прямого обвинения.

Александра разжала пальцы. На дереве остались светлые царапины.

— Поэтому я не обвиняю. Только вспоминаю.

Савельев продолжил допрос. Он спрашивал о времени, людях возле оперативной комнаты, о том, кто видел Лидию после разговора. Дроздов отвечал уверенно. По его версии, Ветрова ушла из штаба одна, вернулась на позицию, а позже исчезла вместе с Екатериной. Он не знал ни о тетради, ни о её попытке сопоставить обстрелы.

Ни одного явного противоречия не появилось.

Когда вопросы закончились, Дроздов надел перчатки и поднялся.

— Надеюсь, память вернётся, — сказал он Александре. — Для всех будет лучше узнать, что произошло на самом деле.

— Для всех?

— Для погибших прежде всего.

Он взял фуражку.

— До утра никаких самостоятельных действий. Лишние разговоры сейчас действительно опасны.

На этот раз фраза прозвучала почти намеренно. Или Александре так показалось.

Дроздов вышел.

Савельев несколько секунд смотрел на закрытую дверь.

— Что именно вы увидели? — спросил он.

Александра описала образ. Лампа. Рука. Ожог. Ремень. Никакой последовательности.

— Ремень был в руке Дроздова?

— Не знаю. Образы накладываются.

— Он стоял рядом?

— Не знаю.

— Это происходило в штабе или у сторожки?

— Не знаю.

Савельев закрыл папку.

— Тогда пока у нас ничего нового.

Надя вскочила.

— Он повторил слова из тетради!

— Эти слова могла слышать сама Ветрова во время разговора.

— Ожог совпадает.

— Ожог видели многие.

— И она испугалась его голоса ещё вчера.

— Реакция контуженного человека не является доказательством.

Надя хотела спорить, но Александра остановила её.

— Он прав.

— Ты сама думаешь, что это Дроздов.

— Думаю, что Лидия ему доверяла. Возможно, рассказала о подозрениях. Возможно, он отправил её к сторожке. Возможно, пошёл вместе с ней. Но между «возможно» и «убил» пока слишком много пустого места.

Савельев посмотрел на неё с одобрением, которого Александра не просила.

— Завтра проверим, кто ещё видел Ветрову после разговора. Тетрадь сопоставим с журналами связи. Дроздова пока не предупреждать о находке.

Он забрал папку и ушёл.

Надя осталась стоять у стены.

— Ты защищаешь его?

— Нет. Я защищаю расследование от желания быстро закончить его.

— А если он виновен?

— Тогда поспешное обвинение заставит его уничтожить следы или уйти.

— А если он снова ударит?

Александра посмотрела на дверь.

— Теперь он не знает, сколько я вспомнила.

— И сколько?

— Почти ничего.

— Но он этого не знает.

Впервые за весь день Надя улыбнулась по-настоящему. Улыбка получилась жёсткой.

— Значит, пусть боится.

Караульный принёс ужин. Они ели молча. После еды Надя должна была уйти в своё помещение, но задержалась возле двери.

— Сегодня на позиции, — сказала она, не глядя на Александру, — ты могла выстрелить.

— Могла.

— Почему не стала, я поняла. Если бы открыла огонь, повозки могли попасть под пулемёт раньше, чем мы сняли расчёт.

— Верно.

— Буров говорил, что я всегда тороплюсь. Вижу цель и сразу думаю, что нужно что-то делать.

— Иногда нужно ничего не делать и продолжать смотреть.

— Это сложнее.

— Часто.

Надя поправила сумку.

— Завтра снова пойдём?

— Если Громов разрешит.

— Он разрешит. Донесение было хорошее.

Она открыла дверь, затем обернулась.

— Я всё ещё не доверяю тебе.

— Я помню.

— Но если ты решишь бежать, сначала предупреди. Не хочу стрелять в спину.

— Очень благородно.

— Это не благородство. Просто в лицо попасть легче.

Надя ушла.

Александра легла на лавку и достала фотографию Лидии. Савельев разрешил оставить её вместе с письмами. Молодая рыжая девушка улыбалась рядом с отцом, ещё не зная, что через полтора года будет лежать в промёрзшей воронке со следом ремня на шее.

Лидия не была пустой оболочкой, приготовленной для попаданки. Она умела стрелять, наблюдала за людьми, записывала ошибки прицела и заметила связь между штабными решениями и немецкими ударами раньше, чем многие опытные командиры. Она доверилась человеку, который имел доступ к оперативным сводкам. После этого оказалась у сторожки, где Екатерину застрелили в спину, а её саму попытались задушить.

Александра провела пальцем по краю снимка.

Она получила не только чужое обвинение и тело. Ей досталось незаконченное дело женщины, которая сама начала искать предателя и не успела назвать его имя.

Последняя запись в тетради теперь звучала иначе.

«После вечернего доклада. До утра никому не говорить».

Эти слова могли быть обычной предосторожностью. Могли — предупреждением. А могли стать приговором, произнесённым человеком, которому Лидия доверяла достаточно, чтобы пойти за ним в тёмный лес.

Александра закрыла глаза.

В памяти снова появилась мужская рука с ожогом. На этот раз она держала не только ремень. Пальцы словно опускались на плечо Лидии, направляя её вперёд, к сторожке.

Лица по-прежнему не было.

Но голос Александра уже знала.