Глава 27. Так будет лучше

Через два дня Лара спокойно ехала в аэропорт и даже, что удивительно, не плакала, просто внутри было очень пусто и стыло — будто кто-то в морозный день забыл закрыть форточку и выстудил комнату до ледяного звона. Она себя ощущала как раз такой — ледяной. Прозрачной, твердой, холодной и очень хрупкой. Казалось, задень неосторожно — и тут же разлетится на звонкие кусочки.

Пройдя регистрацию и таможню, она нашла свой выход на посадку и взяла в руки телефон. Прежде чем чешская симка полетит в мусорку, надо еще кое-что сделать.

Соревнования должны были кончиться час назад, Мир прошел в финал, но результаты еще не объявляли. Хочется верить, что он займет призовое место и это его порадует.

В отличие от её сообщения.

«Мир, меня уволили и я улетаю домой. Уже в самолете. Прости, что не сказала раньше. У Тонды письмо, он тебе его отдаст — я там про все подробно написала. Спасибо тебе за все».

Пальцы дернулись, пытаясь добавить в конце «люблю». Это слово Лара мысленно повторяла Миреку много раз, но никогда не произносила его вслух. Вот и сейчас не надо. Легче от этого никому не станет, а вот хуже — вполне.

Лара нажала на «отправить» и тут же торопливо вытащила симку из телефона.

Вот и всё. Её русского номера Мир не знает. И никто в Праге не знает, если честно. Да, наверное, это трусость — сбежать, удалив все номера и контакты, но отрывать Мирека от себя постепенно — по маленькому кусочку, с кровью и болью — было бы еще хуже. А в том, что так рано или поздно случится, Лара не сомневалась. Сначала будут полные любви сообщения и ежедневные звонки, потом еженедельные, затем еще реже, ну а потом незнакомые девушки на фото в соцсетях, поздравление раз в год с днем рождения и огромная выжженная пустыня на том месте, где раньше было сердце. Нет.

Уж лучше сразу. Именно это Лара и попыталась объяснить Миру в письме. И именно поэтому сделала так, чтобы с ней было трудно связаться: выбросила симку, удалила свои страницы во всех социальных сетях и заблокировала Мира в мессенджерах. Это только на первый взгляд кажется бесчеловечной жестокостью и эгоизмом. На самом деле это милосердие, причем работает оно в обе стороны: и для неё, и для него.

Лара смотрела в иллюминатор на крохотные домики, ровные линии дорог и зеленые квадраты парков. Какой же это все-таки невероятный, сказочный, хоть порой и жестокий город. Прага вывернула её наизнанку, заставила повзрослеть, подарила ослепительную любовь, в которую Лара уже и верить отчаялась, а под конец преподала суровый урок о том, что «все тайное становится явным» и нельзя жить, пряча голову в песок. Рано или поздно любая спрятанная проблема вылезет на поверхность, и тогда будет мини-апокалипсис. Нет, Лара, конечно, и раньше это знала, но никогда это не было так больно и так доходчиво. Она грустно усмехнулась. А еще похоже, что надо благодарить Прагу за новую работу. Лара уже готовилась попрощаться со своими учениками, но у их родителей на этот счет оказалось другое мнение. Все мамы тут же заявили, что им не хочется терять такого учителя и что они согласны на онлайн-уроки. По той же цене. Лара все посчитала, перевела итоговую сумму в рубли и поняла, что даже с учетом налогов, у нее таким образом будет получаться в два раза больше денег, чем в родном универе. Что ж, хоть одна хорошая новость. Мирек бы ею гордился. Черт!

Лара еле слышно застонала. Как бы она ни пыталась думать о чем-то другом, мысли все равно сворачивали на Мира. Ничего, это сейчас тяжело. Пройдет время и станет легче. Наверное… Она зажмурилась и попыталась уснуть, но перед глазами вставало искаженное лицо Мирека, с которым он наверняка читал её ужасное сообщение. Больно от этого становилось так, что сухим спазмом перехватывало горло, и уверенность в том, что она поступила правильно, таяла на глазах.

* * *

— Лариса, нам надо поговорить, — мама без стука открыла дверь ее комнаты и решительно вошла внутрь.

— Мам, — Лара раздраженно обернулась, — у меня через полчаса занятие!

— Вот через полчаса в свой компьютер и уткнешься, — парировала мать, присаживаясь на узкий диванчик, а потом осторожно спросила. — Ларка, что все-таки случилось? Ты обещала, что потом расскажешь, просила тебя не трогать, но ведь уже неделя прошла.

Лара с силой потерла лицо руками. Черт, ну да, надо как-то объяснить всё это. Вот только как?

— Мне пришлось вернуться, потому что со мной раньше срока разорвали контракт, — она увидела, как мама нахмурилась. А это ведь она еще не сказала, почему. Кстати, надо отдать должное университету, они постарались не выносить сор из избы и указали, что причина была в «неотложных семейных обстоятельствах преподавателя, по которым ей пришлось срочно покинуть страну». И на том, как говорится, спасибо. Жаль, что маме эту версию, в отличие от руководства УрФУ, не скормишь.

— Мы так и поняли с папой, что контракт разорвали. А почему, доча? Что-то случилось?

Лара глубоко вздохнула для храбрости, развернулась к маме лицом и выложила всё. В конце концов, ничего противозаконного она не совершила. И родители имеют право знать правду.

— Ларис, — растерянно проговорила мама, когда она закончила свой рассказ, — но ведь это плохо. Очень плохо. Нельзя было так поступать. О чем ты только думала?

Интересно, что каким бы взрослым ты себе ни казался, стоит только родителям начать говорить с тобой, как с малышом, разбившим сахарницу, сразу куда-то пропадают все результаты психологической работы над собой. Вот и Лара в ответ на мамины слова зло и некрасиво разрыдалась, ощущая дичайшую боль от того, что ее не поняли. И вместо такой нужной сейчас поддержки отчитывают, словно девочку.

Мама подошла и неловко обняла ее, видимо, принимая этот порыв за слезы раскаяния, но Лара вывернулась из объятий, шмыгнула носом и яростно сказала:

— Не надо меня обвинять. Я его люблю. И поступила бы так еще раз, если бы могла выбирать. Понятно? Мир — это вообще лучшее, что со мной происходило в жизни!

— Мир?

— Мирослав, — от запретного имени, произнесенного вслух, силы разом кончились, и Лара тяжело откинулась на спинку стула. — А если ты считаешь, что я поступила аморально, значит, у тебя аморальная дочь. Поздравляю! Живи теперь с этим!

— Я-то с этим проживу, — отбрила её мама. — А ты? Это же был шанс! Шанс переехать в Европу! Ну неужели нельзя было немного потерпеть ради этого? Вот скажи мне, ради бога, что ты дальше-то будешь делать?

Лара молчала. Мама была права и одновременно не права.

— Что я буду делать дальше? — эхом повторила она. — Гулять. Читать. Учить детей, живущих за границей, русскому языку.

— Вот эти твои разговоры у компьютера? Ларис, я про нормальную работу, про карьеру. Что с университетом?

— В университет я не вернусь, — твердо сказала Лара и, увидев, как мама набирает воздуха в грудь, предупредила. — Не начинай. Я уже решила.

— А как же аспирантура? — жалобно спросила мама. — Диссертация?

— «Особенности функционирования аккузатива в древнерусском языке как отражение праславянских и индоевропейских синтаксических отношений», — задумчиво процитировала Лара свою тему. — Не хочу, мам. Перегорела. Хочу такую работу, чтобы видеть её результат и понимать, что я не просто так потратила час своей жизни. В университете я этого не ощущала, там все какое-то бессмысленное. А тут дети — живые, разные, сложные. И я им возвращаю их родной язык. Это такое необыкновенное ощущение.

— Как знаешь, — устало махнула рукой мама. — Но про университет все-таки подумай. Может, хоть аспирантуру бы закончила.

А уже на пороге вдруг обернулась и негромко спросила:

— А мальчик-то этот что? Тоже тебя любит?

Из Лары словно выпустили разом весь воздух.

— Я не знаю, мам, — казалось, что она не слова произносит, а куски острого стекла из себя выплевывает. — Он не говорил.

Мама сочувственно и очень по-женски вздохнула и закрыла дверь.

* * *

В конце апреля позвонили из деканата.

— Лариса Дмитриевна, это секретарь. Тут вас спрашивают.

— Маш, я больше не работаю на факультете. Помнишь, я заходила — подписывала заявление в отдел кадров.

— Но тут парень спрашивает вас. Говорит, что он из Чехии, ну где вы работали.

Сердце пропустило удар и замерло.

— Какой-то Антонин.

Лара снова задышала. Тонда. Ничего себе! И как только её нашел? В гости к бабушке приехал? А почему во время учебного года, а не на каникулах? Ладно, она сама его спросит.

— Маш, скажи, чтобы подождал. Чаю ему предложи пока, а я через полчасика подъеду.

Лара натянула джинсы и толстовку — она больше не преподаватель, так что можно не мучиться с деловым стилем — всунула ноги в кроссовки и быстро глянула на себя в зеркало. Ну, объективно говоря, страшненькая. Бледная, под глазами синяки, да и сам взгляд потухший. Она на секунду задумалась, не стоит ли накраситься, но потом махнула рукой. Глаза от макияжа все равно веселее глядеть не станут, так что пусть будет как есть.

Такси подъехало быстро, и уже через двадцать минут Лара подходила к родному факультету. Как раз была перемена, и в коридорах кипела бурная жизнь: студенты галдели, смеялись, слушали музыку. Шум стоял невообразимый! Кто-то узнал Лару и удивленно с ней поздоровался. Она рассеянно кивнула, а сама буравила взглядом дверь деканата, которая с каждым шагом становилась все ближе и ближе. Ладони вдруг стали влажными, и Лара брезгливо вытерла их об джинсы. Чего она так боится?

Встречи с парнем, которого искренне любит как друга? Нет, конечно, иначе бы не приехала сюда. Её скорее пугало, что через Тонду придется снова соприкоснуться с той жизнью, которую пришлось отрывать от себя с мясом и кровью, а она только-только стала приходить в себя. Спать начала по ночам, а не ворочаться до утра, мучаясь от тяжелых безрадостных мыслей. Впрочем, сон тоже не приносил отдыха, потому что во снах к Ларе приходил Мир и делал с ней такое, после чего просыпаться не хотелось вообще, а реальная жизнь казалась серой и бессмысленной.

Интересно, удержится ли она от того, чтобы спросить у Тонды про Мира. Надо постараться, потому что каким бы ни был ответ, он её не порадует. Если она услышит, что Миреку так же плохо, как и ей, то умрет от дичайшего чувства вины. Пока ей кажется, что она только себе жизнь поломала, с этим еще можно как-то смириться, а если узнает, что еще и ему, тогда совсем труба. Впрочем, если Тонда скажет, что Миру хорошо и он нашел себе новую девушку, то тогда вообще непонятно, как и зачем жить дальше.

Лара нажала на ручку двери и потянула её на себя. Растянувшиеся было в улыбке губы застыли на лице странной гримасой, да и вся она моментально окаменела, потому что эти плечи и эти руки она бы узнала из миллиона. И эти взъерошенные волосы, и вот эти белые скейтерские кеды с черной полосой.

Парень, стоявший спиной к двери и весело болтающий с Машей, тоже замер.

Широкая спина дрогнула, и он обернулся. На Лару уставились такие знакомые и такие любимые зеленые глаза. Полные холодного бешенства.

Мирек столько раз представлял себе эту встречу. Пока покупал билет на самолет (и потом еще на один самолет! Ничего себе у них страна огромная!). Пока летел, пока чуть не заблудился в незнакомом городе, пока использовал все свое обаяние, чтобы убедить девочку-секретаршу позвонить Ларе. Пока ждал и дергался от каждого скрипа двери, от каждого шага за спиной. И вот это наконец случилось. Лара стоит перед ним.

И первый, самый животный порыв — это схватить её за плечи и трясти. До синяков. Чтобы ей хоть ненадолго стало так же больно, как и ему. И, наверное, если бы Лара выглядела, как в Праге (а именно такой она рисовалась в его мыслях) — счастливой, расслабленной, улыбающейся — он бы так и сделал. Ненавидел бы себя потом, но точно вцепился бы в неё сейчас, как бешеный дикий зверь, и вытряс всю душу. Как она могла взять и уехать?! Просто блядь взять и уехать?! Ни сказав ему ни слова! Оставила только это письмо гребаное. Он сначала от души врезал Тонде за то, что тот ему не позвонил и не задержал Лару, и только потом прочел. И снова очень захотел кому-нибудь дать в морду. Потому что всё это было за гранью его понимания!

Миреку казалось, что в нем плещется настолько сильная и жгучая ненависть, что её ничем не вытравишь. От этой дикой черной злобы он уже не мог спать, дышать и жить, поэтому и приехал. Посмотреть ей в лицо и все высказать. И, может, узнать — почему так поступила. Почему сбежала, даже не попытавшись поговорить.

Но он смотрит сейчас в эти испуганные измученные глаза и понимает, что ненависть испаряется, как капли воды на раскаленной поверхности. Он хочет злиться, но не может. Потому что видит перед собой тень той Лары, которую знал: поникшие плечи, исхудавшее побледневшее лицо, синяки под глазами. Не похоже, что ей хорошо, какая бы на то ни была причина.

Поэтому Мирек просто молчит и смотрит на Лару.

А Лара молчит и смотрит на Мирека.

Секретарша Маша чувствует неладное и переводит вопросительный взгляд на Лару. — Лариса Дмитриевна, вы же его знаете, да?

— Знаю, — она с трудом выталкивает слова изо рта. — Спасибо, что позвонила, Маш. Но…

— Но мы пойдем поговорим, — перебивает её Мир и дружелюбно улыбается секретарше, хотя глаза его при этом остаются холодными. Он бесцеремонно хватает Лару за плечо, выволакивает в опустевший коридор, усаживает на подоконник, а сам встает так, чтобы она не могла сбежать.

— Почему сказал, что ты Тонда? — её голос звучит глухо, а взгляд устремлен в пол.

На него она не смотрит.

— Kdybys věděla, že to jsem já, přišla bys?[56]

— Já ti nerozumím, — огрызается она и все-таки поднимает глаза, — mluv rusky[57].

— Ale přece rozumíš[58], - хмыкает Мирек, и Лара не находится, что ответить. Она и правда понимает. Весь последний месяц у нее фоном вместе музыки звучит в наушнике чешское радио. Потому что там говорят так же, как Мир. С этими протяжными гласными, грохочущим «р» и странным «л». Но сейчас она не готова вести разговор на чешском. Честно говоря, она и на русском-то не очень готова.

— Мииир, — тихо шепчет Лара, — пожалуйста.

И видит, как у него дергается щека. Он на мгновение, как от резкой боли, прикрывает глаза, потом распахивает их и сумрачно глядит на Лару.

— Хорошо, — угрюмо говорит он, — давай на русском. Поговорим. Мы же поговорим, да?

— Поговорим, — эхом отзывается Лара и вцепляется пальцами в край подоконника, чтобы не было видно, как сильно у нее трясутся руки.

— Почему ты уехала?

— Я тебе все написала в письме, — устало отвечает она. — В университете назревал скандал, я согласилась разорвать контракт и тихо уйти, чтобы не подставлять тебя.

— Меня?

— А кого еще? Я не думаю, что тебе было бы приятно слышать про нас все эти грязные сплетни.

— Плевал я на это.

— И еще я сделала это для того, чтобы тебя не отчислили из ЧЗУ! Иначе твой папа…

— Ларко, — перебивает её Мир, — но я все равно бросил университет.

— Ч-что? — она недоверчиво моргает и вглядывается в его лицо, как будто ищет признаки того, что он шутит. — Почему?!

— Не хотел там оставаться. А еще им не понравилось, что я ударил преподавателя.

— Ты… что сделал? О Господи!

У Лары замирает от ужаса сердце, но при этом где-то в глубине души растекается мстительное удовлетворение. Она даже не будет спрашивать, какого именно преподавателя. И кто бы что ни говорил о том, что врагов нужно прощать, гораздо приятнее это делать после того, как они понесут заслуженное наказание.

— Ты за меня испугалась или за него? — скептически осведомляется Мирек.

— Ты издеваешься? За тебя, конечно! У тебя не возникло проблем? Он не обратился в полицию?

— Все нормально, — коротко роняет он и раздраженно взъерошивает волосы, а Лара вдруг залипает на этом жесте. Она завороженно смотрит на его длинные пальцы, между которыми он пропускает черные пряди, и неожиданно сглатывает, потому что во рту мгновенно пересыхает. Это какое-то наваждение! Даже сейчас, когда он ледяной и неприступный, как Северный полюс, от него искрит таким электричеством, что внутри все начинает плавиться.

Лара с трудом отводит глаза в сторону и по короткому резкому вздоху Мира понимает, что её взгляд не остался незамеченным. Он тоже смотрит на неё: мрачно и жадно, даже не пытаясь скрыть, что его к ней тянет.

— И что ты теперь делаешь? Если ты бросил ЧЗУ?

— Какая разница, — зло дергает головой Мир. — Ты уехала, ты со мной не поговорила, значит, тебе все равно, что со мной происходит.

Ларе нечем крыть. Она молчит, а у Мирека словно срывает клапан, потому что он начинает быстро, сбивчиво говорить, а руки машинально сжимаются в кулаки:

— Ты написала, что делаешь это для меня. Чтобы я мог доучиться и стать, кем хочу. Почему не сказала это сама? В лицо? Испугалась? Ты не знаешь, что хочу я. Но решила за меня. Как будто я ребенок. Или считаешь меня маленьким? Поиграла со мной и уехала, а тут найдешь себе другого? Или уже нашла?

— Мир! — Лара хватает его, пытаясь остановить этот поток. — Не неси чушь!

От прикосновения ее руки он вздрагивает и замолкает.

— Какого «другого», Мир? — с горьким смешком спрашивает она. — Как после тебя можно на кого-то смотреть? Я же знала, что не надо было начинать эти отношения — я не выберусь из них целой. Так все и вышло.

Мирек молчит, только грудь тяжело вздымается от волнения. Он так близко, что Лара чувствует тепло его кожи, но одновременно и невероятно далеко от неё. Как чужой.

— Ты любишь меня? — вдруг грубо спрашивает он.

— Да, — в груди становится так больно, что перед глазами темнеет. — Люблю.

Только я не понимаю, что это меняет.

Мирек зло усмехается:

— Когда любят, хотят остаться рядом. Когда любят, разговаривают. Спрашивают.

Думают вместе, как решить проблему.

Каждым словом он словно хлещет её по лицу, и у Лары от обиды перехватывает дыхание, а на глазах выступают слезы.

— Тут только одно решение, — неожиданно для себя повышает она голос. — Ты должен был на мне жениться, чтобы я могла остаться! А я не собираюсь тебе навязываться, понял? Я не хочу ломать твою жизнь и портить тебе будущее. И если для тебя это значит, что я тебя не люблю, пусть будет так!

— Ты все равно её поломала, — хрипло произносит Мир, — когда сбежала в Россию.

Тебе плевать, что мне было плохо?

— Нет, но…

— Ненавижу за то, что ты уехала и ничего не сказала, — вдруг яростно выдыхает он. — Ты всё сломала, всё! Я не понимаю, как дальше!

Он резко отворачивается, отходит к стене и со всей силы бьет по ней кулаком.

Напряженные плечи крупно вздрагивают.

— Мир, — Ларе невыносимо хочется подойти и обнять его, чтобы хоть немного уменьшить злую боль, терзающую его изнутри, но она боится, что своим касанием сделает только хуже.

— Ненавижу!

И это становится последней каплей. Внутри словно что-то взрывается, и слезы — горячие, крупные — катятся у Лары по лицу.

— Зачем ты тогда приехал? — шепчет она еле слышно. Больно кривит губы, чтобы не выпустить наружу рыдания, но Мир слышит. Оборачивается, видит её заплаканное лицо и, будто против воли, медленно идет обратно к ней.

— Я приехал, потому что не могу без тебя. Потому что я люблю тебя.

Раздраженный и даже злой голос противоречит нежным касаниям пальцев, которые стирают с Лариных щек слезы.

— Ты же сказал, что ненавидишь.

— Немножко, — усмехается Мирек. — Но люблю больше.

— Почему ты никогда не говорил, что любишь меня?

— Говорил. Ты не слушала.

— Не говорил, — упрямо повторяет она.

— Ларко, я тебя даже с родителями познакомил! Это ничего для тебя не значит?

— Да откуда я знаю, — в отчаянии бормочет она. — Может, ты всех своих девушек с ними знакомишь.

— Каких всех? Я ни с кем не встречался до тебя.

— Подожди! А как же…

— С ними всеми был просто секс. Ничего другого. Ты моя первая девушка.

Острый болезненный комок давит Ларе на горло, мешает дышать. И она уже не сдерживается, утыкается ему в футболку, которая так тепло и успокаивающе пахнет Миреком, и рыдает. Слезами радости и облегчения.

— Я… не могу… мне так… — Лара пытается сказать ему что-то между всхлипами, но не получается. Мир гладит её по вздрагивающим плечам и что-то ласково шепчет по-чешски.

Понемногу она успокаивается, достает из сумки бумажный платок, вытирает глаза и высмаркивается. Мимо проходит стайка студентов — видимо, раньше отпустили с пары — и с нескрываемым любопытством смотрит на них.

— Пойдем, — Лара дергает его за руку.

— Куда?

— Неважно. На улицу.

Мир подчиняется, поудобнее перехватывает её ладонь и ведет к выходу. Там они доходят до какой-то скамейки, Мирек тут же приземляется на нее и усаживает к себе на колени почти не сопротивляющуюся Лару. Она тянется к нему с поцелуем, но он качает головой:

— Мы не договорили. Еще один вопрос.

Лара настороженно смотрит на Мирека, а он серьезно и спокойно спрашивает:

— Ты выйдешь за меня замуж?

Как любая девочка, Лара иногда думала о том, как ей сделают предложение. В мечтах представлялся красивый ресторан с видом на закат, мужчина в костюме, стоящий на коленях, и протянутая бархатная коробочка с кольцом. Сейчас нет ничего: ни ресторана, ни костюма, ни кольца. Но в груди разливается такая горячая радость, что глаза снова начинает щипать от подступающих слез.

— Да, — просто отвечает Лара.

Плевать, что он младше и был ее студентом. Плевать, что для всех со стороны будет выглядеть так, будто она вынудила его жениться. Плевать, что ничего не понятно с будущим. Каким бы оно ни было, это будущее, оно точно не может быть хуже, чем эти адские полтора месяца без него.

Мир подносит к губам её руку и нежно целует в центр ладони.

— У меня нет работы, — насмешливо предупреждает он. — Я бросил университет.

Родители на меня злятся. На тебя тоже. Ты не боишься?

— Я боюсь, что ты уедешь, — признается Лара, вздрагивая от удовольствия, которое волнами разбегается по телу от его ласковых касаний. — А с остальным придумаем что-нибудь. Знаешь, оказывается, я могу неплохо зарабатывать занятиями! Я уже считала. Тысяч двадцать получится точно, на квартиру правда не хватит, но в крайнем случае можно жить не в Праге…

— Шшш, — шепчет он ей на ухо, — потом решим, бэрушко. Иди ко мне.

Возбуждение опаляет позвоночник, горячей лавой стекая в низ живота, и Лара находит наконец губами его губы. Вот так. Теперь все правильно. Теперь все хорошо.

И будет только лучше.