Глава 25 · Забери мое желание

Мы разместились на огромном балконе. Или мансарде с каменными колоннами. Здание административное, внизу супермаркеты и бутики, выше — выставочные центры и рестораны. Вряд ли наверх пускали всех посетителей. Хотя таких посетителей, как моя нынешняя компания, пускали, возможно, везде.

Близняшки уже раздобыли фужеры, потому мы расселись кто где, потягивали шампанское и смотрели на вялотекущий внизу город. Почти то же самое, как мы обычно проводим время, только вид другой.

— А почему пригласили не всех? — вспомнила я о вопросе, который давно крутился в голове. — Вы же из одного круга.

— Ты про Кешу? — Ангелина подошла ближе. — Родители его были, неужели тебе Юра не показал?

А Анжела ответила точнее:

— Его с собой никогда не берут. Еще чего, сыном-наркошей позориться. Это он раньше гордостью родителей был, победитель соревнований, а теперь — бельмо на глазу. Как будто они тут сами ничем не позорятся.

Я вспомнила некрасивый скандал внизу и признала ее правоту. Выспрашивать подробности было неловко, но сестры и сами невольно объясняли — просто продолжая тему между собой:

— Да будем честными, повезло Кеше, что он младший ребенок в семье. Теперь от него окончательно отстали, он, может, только для этого в яму и залез.

— И нам повезло! Младшими в нашем обществе вообще быть круто — все плюшки и минимум ожиданий.

Я заинтересовалась:

— У вас есть старшие братья или сестры?

— Да, сестра и брат! — Ангелина опасно свесилась через перила. — А это значит, что папин бизнес уже расписали, хотя и мы с голоду вряд ли умрем. Зато доставать с замужеством не будут, как старших, и в личную жизнь почти не лезут.

— Это точно! Антона нашего вообще чуть ли не насильно женили — у семьи невестки второй по размеру пакет акций был. А чего ты, Юра, улыбаешься? И тебя женят, и Германа, и Кристину, и Мишеля — со старших всегда три шкуры дерут. Это тебе сейчас смешно, а посмотрим, что будет, когда тебе тридцатник стукнет — внуков подавай, чтобы было кому ваши отели в пеленки пихать.

Юра только посмеивался. Вероятно, до тридцатника надеялся вообще не дожить. Я же сменила тему:

— А Мишеля с мамой почему не пригласили?

— С ума сошла? — ответил на этот раз Герман, который уселся на скамье в другом конце. — Сюда никого не пригласили, кто действительно в искусстве разбирается. Иначе художник бы повесился. Уж лучше скандал с юристами, чем честное мнение.

Этим он напомнил о своем присутствии, потому Кристина решила и его вовлечь в обсуждение:

— А чего ты, Герман, отмалчиваешься? Думаешь, Марк Александрович от наших отличается и тебе по ушам ездить не будет?

Герман задумчиво почесал шевелюру. Ему бокала не хватило, потому он пил прямо из бутылки.

— А Марку Александровичу мне и не нужно по ушам ездить, — ответил, уставившись в черноту неба. — Управлять отелями я хочу. Женюсь, когда время придет. Потому что на кой хер мне эти отели, когда стукнет восемьдесят и захочется свободы? Я во всем этом вижу логику и не бешусь на ровном месте, в отличие от вас.

— Ва-ай, — протянула Анжела. — То есть ты прямо влюбиться собрался?

— Да нет, конечно! — отмахнулась Ангелина. — Это же Герман! Эй, ты хоть раз влюблялся? Ну хоть понарошку?

— Понарошку — раз триста. Это с первого июня если считать, — отшутился он. — А женюсь я вон… да на Кристинке нашей. Красивая, злобная, подать себя умеет.

Кристина со смехом отшатнулась, вскидывая руки, словно он на нее кидался:

— Не-не-не! Упаси боже! Я тебя, конечно, люблю, но под одной крышей и дня не протяну! Я уж лучше своего принца на белом коне дождусь, — она сделала паузу и неожиданно поморщилась. — А потом попытаюсь каким-то образом уговорить семью, что он действительно принц, если у его семьи бабла будет хоть на десять процентов меньше, чем у моей… Да уж, нет ничего хуже, чем быть старшей в моей семье.

Герман не позволил ей погрязнуть в унынии:

— Зря отказываешься. Зато только я смог бы заткнуть рты всем папарацци, чтобы вообще о твоем веселом прошлом не вспоминали.

— А чего тебе мое прошлое? Почище, чем твое! — возмутилась Кристина.

— Тоже верно. В общем, план такой. Выгоняем сегодня Юрку к Ульяне, а ты давай ко мне. Будем проверять совпадение резьбы, чтобы я на надежды больше времени не тратил. Кто знает, может, я умею быть нежным?

Она смеется, как и все. Как и сам Герман. Никому и в голову не приходит, что он серьезен. Серьезности не наблюдается хотя бы в том, как они легко шутят на эту тему.

— Держи свою резьбу при себе! — отмахивается Кристина. — Нежный он! Алинку помните? Бедная до сих пор на вечеринках не появляется: то ли боится, что Герман ее не узнает, то ли — что узнает и повторит. Изобразит ей снова властелина! Кто ее тогда вообще отвязал — горничная?

— Да это Юрка виноват! — Герман машет на друга. — Он не вовремя позвонил!

И Юра со смехом:

— Откуда я знал, что ты там уже кого-то привязал, а потом в клуб рванул?

И все хохочут — заливисто, до слез, вспоминая какую-то только им известную историю. Мне очень интересно узнать подробности, но я не спрашиваю — почему-то точно знаю, что эту историю о Германе никогда не услышу до конца. Я многих историй о нем не услышу. К лучшему.

— Ой, а помните, как Юра математичку на свидание звал? — вспоминает Кристина уже другую, но такую же смешную для всех тему.

— Это же на спор!

— С кем?!

— Как будто есть варианты…

В отель мы добирались очень поздно. Мы с Юрой оказались в одном такси, остальные вроде бы ехали за нами. Шампанское уже отпустило, хотя настроение отпускать все еще не хотело. Я все-таки многого сегодня наслушалась — и Юра, оказывается, умеет быть забиякой, не такой уж он и тихоня. А с чего я вообще взяла, что он тихоня?

И вдруг я вспомнила кое-что, что обязательно хотела обсудить наедине. Выпрямилась и повернулась к нему.

— Юр… послушай. Если я совсем не права, то просто скажи и не обижайся.

— Что случилось, Ульян?

Я подумала еще пару секунд и заговорила решительно — такие темы надо поднимать сразу, чтобы они не мешали двигаться дальше:

— Мне сегодня показалось, что ты представил меня как свою девушку. Не сказал об этом, просто показал так, что твои родители поняли.

— И что? Разве это неправда?

— Правда, — я старалась разглядеть в его глазах все эмоции, но читала только напряжение. — Но разве это разумно? Мне казалось, что мы решили подождать с такими вещами — пока сами не определимся. Я уже вижу, что они были бы против такой кандидатуры, так зачем кого-то злить понапрасну?

Он помолчал немного, отвел взгляд — и это я уже посчитала плохим знаком. Над чем тут думать?

— Извини, если это выглядело так, будто я тобою кого-то злил. В последнюю очередь я хочу обижать именно тебя. Но ты и сама заметила, они все равно злятся — сейчас или завтра, какая разница? Ведь завтра же будет? Или мы уже перестали друг другу нравиться?

— Не перестали, — я отозвалась, но что-то важное никак не формулировалось.

И оно не успело, поскольку Юра задал еще один вопрос:

— Но прикрытие тебе больше не требуется. Потому если хочешь, то хоть сегодня сообщим, что разошлись. Я ни в коем случае не собираюсь тебя принуждать.

— Конечно, не хочу… если ты сам не хочешь. Но прозвучало так, как будто я тебя использую только для прикрытия.

Он ответил почти устало:

— Все всех используют, Ульяна. Но я бы хотел, чтобы ты продолжала использовать меня. Потому что ничего в моем отношении к тебе не изменилось, разве что в лучшую сторону.

Его улыбка сгладила какую-то едва уловимую остроту. Но незаметно скребло. Нет, сейчас я сижу рядом с ним на заднем сиденье такси не из-за какого-то прикрытия. Хотя тогда, в самый первый момент, когда он за столом предложил встречаться, я была благодарна до восторженных криков. Ладно, назовем это использованием, хоть и с большой натяжкой. Но тогда в чем он использует меня? Ведь вижу — он не сходит с ума, держится не то чтобы на расстоянии, но слишком сильно границ не нарушает. Только потому, что мы подходим друг другу, как два пазла? Вопрос так и повис в воздухе.

Но он тоже в это время о чем-то думал. Не зря же задержался возле моей двери. Я уж на всякий случай испугалась, не обдумывает ли Юра всерьез шутку о переезде ко мне, — я к такому вообще готова не была! Но нет, он с улыбкой демонстративно поднял руки и убрал их за спину, наклонился и поцеловал. И я с той же улыбкой ответила на его поцелуй: мы будто вот так мягко, без напора и ломающихся границ, запросто стирали между нами недомолвки. Целовались, пока со стороны лифта не послышался смех девчонок. Демонстративно подождали, пока все разойдутся по комнатам, пропустили мимо Германа, а потом снова вернулись к своему замечательному занятию.

— Знаешь, Юр, — я оторвалась от него и не могла унять улыбку. — Помнишь про желание? Так вот — я тебе его возвращаю, ты тогда его использовал для помощи мне, это нечестно.

— О-о, — он деланно округлил глаза. — Рискованно. Особенно когда ты в таком потрясающем платье.

— Я полагаюсь на твое благородство, мой рыцарь, — я чуть присела и даже ресницами хлопнула — вот к чему приводит общение с Кристиной!

Юра рассмеялся и кивнул:

— Ладно, договорились. Видимо, я все делаю правильно, раз ты не опасаешься мне такой инструмент выдавать.

— Вообще не опасаюсь.

Я долго не включала в комнате свет. Хотелось подольше побыть в «потрясающем платье», которое завтра нужно незаметно передать Мишелю, и продержаться в этом дне. Стояла и думала. О Юре, конечно. О том, что вообще ничем не заслужила настолько замечательного парня. О том, что действительно не жду от него подвоха. И о том, как сильно он мне нравится. И в то же время я не Верочка — у меня не сносит крышу, я не превращаюсь в полную идиотку, не растекаюсь лужей от одного взгляда и не начну унижаться ради этой симпатии. Интересно, каково это — хоть на минуту стать обезумевшей Верочкой? Да нет же, какое счастье, что это не про меня!

Со следующего дня зарядили дожди. Вся толпа убеждала, что здесь это ненадолго, но каждый новый день начинался и заканчивался черными тучами. Это ничего, даже уютно, но теперь нам пришлось изобретать развлечения в замкнутом пространстве. И это ничего, если бы с нами не было баламута, который после замкнутого пространства во время смены, переместившись в другое замкнутое пространство, начинал сходить с ума от скуки. Разумеется, не в одиночку — если уж Герман сходит с ума, то прихватывает с собой всех, кто не успел сбежать.