Глава 26 · Сорваться вниз

— Народ, я пока не предлагаю играть в бутылочку, но вы меня не провоцируйте! Мы просто обязаны что-нибудь сотворить, о чем потом Карина Петровна с содроганием вспоминать будет! Предлагаю начать с простого: подсыпать гостю наркоту в завтрак. Кеша, выдавай координаты дилеров!

— Иди в Жору, Герман, — ответил ему Кеша уныло. — Не осталось у меня никаких координат. Ага, сидел бы я тут с вами в одной комнате, если бы осталось…

— Герман, ты же шутишь? — с опаской уточнила я. — Если мы гостей доставать начнем, то нам мало не покажется.

— Кто-то, я смотрю, горит желанием поиграть в бутылочку! — припечатал он меня обратно к стулу. — Или у вас есть другие версии? Давайте, давайте, друзья мои, не томите!

Его специально никто не томил — он сам томился и всех утомлял. Кристина отдувалась за молчунов:

— Разве что пододеяльники с простынями в приемнике местами поменять. Горничные смешно покричат…

Герман долго и серьезно ее рассматривал, как будто мысленно переводил с японского на русский и все никак не мог уловить смысл, потом выдал:

— Итак, сделаем вид, что последних двух минут не было, чтобы мне в вас не разочаровываться, и вернемся к нормальным идеям.

— Кстати говоря, — подала голос Ангелина. — Кикимора вчера на пару дней люкс сняла, нас она точно узнала — мерзко хихикала в свой кулачок. Я ни на что не намекаю, но, — закончила именно так, словно никакого продолжения фразе и не требовалось.

Кристина тут же заинтересовалась:

— Точно?! А чего раньше молчали?

— Ну, понеслась, — Мишель радостно потер руки. — Кикимора должна рассчитаться — да хотя бы за то, что накалякала, как я спал на барной стойке!

— Так ты там и правда спал, — заметил Герман. — Я же тоже на тех фотках — размытое пятно справа. И я был оскорблен! Я ей не какое-то размытое пятно! Меня даже в статье про падение нравов золотой молодежи не упомянула, я рыдал — кое-как психологи откачали.

Юра тихо прокомментировал специально для меня:

— Кикимора — это Каримова, ведущая скандальных хроник. Не слыхала про такую? От нее из присутствующих только тебе и не доставалось, — и тут же добавил громче, обращаясь ко всем: — Так, ладно, звезды таблоидов, какие будут предложения?

Ну, раз даже Юра не посчитал себя вправе остаться в стороне, то я уж точно потеряла надежду воззвать к разуму. Штурм нельзя было назвать «мозговым», потому что по большей части мы ржали, но каким-то невероятным образом выстраивалась и сумасшедшая стратегия. Кикимору решили бить по тому, чего она так сама жаждет заполучить, — дать ей информацию, а информация о романтических историях продается даже лучше, чем о пьянках.

Начали Ангелина с Анжелой. Когда Кикимора сдавала ключ, сокрушались между собой, за что же их выгнали из дома. И что Керн очень добр, принял все-таки на работу. По сравнению с панелью здесь просто рай!

Я была уверена, что на такой очевидный развод журналистка не купится, но уже следующим утром мы читали выложенные в интернете вырезки под названием «Не все так гладко в некоторых королевствах», где она очень подробно излагала свою версию событий. Звучала даже отчетливая жалость к близняшкам, которым пришлось целых две недели спать на улице и не отказывать клиентам за краюшку хлеба.

Обедать Герман и Кеша пошли в ресторан на первом этаже. Мы не наблюдали, чтобы не выдать себя безудержным смехом, но и в рассказах все выглядело прекрасно. Герман встал из-за столика и протянул Кеше руку со словами:

— Давай, давай, не тушуйся. Отправим ее в творческий запой.

И Кеша, который очень долго не соглашался на эту роль, руку принял. Герман перехватил его за талию, изогнул, как в старых мелодрамах, и прижался к губам. Кеша часто притормаживает, но со временем и до него доходит подоплека:

— Эй! — заорал он, забыв о том, что это просто спектакль. — Это получается, что я снизу?!

— Ха. А были другие варианты? — ответил Герман и отпустил его.

Зал со всеми посетителями оглох, а Кикимора еще и ослепла. Она спешно пыталась отыскать в сумочке сотовый для снимка, но не успела. Однако не расстроилась и зачем-то понеслась в номер, забыв о еде. Клянусь, я вытирала слезы, когда читала об этом каминг-ауте в ее статье.

Кикимора настолько обрадовалась происходящему вокруг, что продлила проживание еще на два дня. Черт с ней, с дороговизной люкса и непогодой, когда тут такие дела творятся. Убедившись, что бдительность в ней спит мертвым сном, компания перешла к козырям.

Кристина, идя по коридору перед ней в форменной одежде, говорила по сотовому очень громко:

— Марк, ты такой… Конечно, я ему расскажу. Но мы с Германом друзья, я не знаю, как он воспримет наши отношения! Марк… перестань… Нет, люблю!.. А если я прямо сейчас заявлюсь к тебе в прикиде горничной?

И после этого как-то все успокоились, а мне было интересно, что же будет дальше.

— Все, идеи иссякли? — почти удрученно я спросила у Юры.

— Да нет. Просто после того, как она опубликует последнюю новость, ее Марк Александрович в порошок сотрет. Он ей сам на ближайший месяц устроит развлечения, у него методы не такие добродушные, как у Германа.

Только Кеша все еще переживал:

— Давайте меня снова сделаем гетеросексуалом, а? Заставим ее самой себе противоречить! Пусть и читатели знают цену ее уткам, задумаются! Девочки, кто-нибудь согласен стать моей любовницей? Ну, вы чего?

Юра отмахнулся:

— Ты правда думаешь, что у ее читателей есть чем задумываться?

Герман вообще похлопал Кешу по плечу, приговаривая утешительно:

— Из тебя гетеросексуал, как из меня принцесса. Морду кирпичом, Кеш, мы ее теперь как-нибудь иначе подостаем. А то некрасиво это — сплетни про почти святого человека сочинять и отдыхать в его же отеле.

Ключ-карту от номера нам дали близняшки, но просили поспешить, пока администратор не заметил отсутствие своего. Пока Юра с Германом писали ей в ванной на зеркале красной помадой: «Я за тобой слежу», мы с Мишелем распихивали поглубже в вещи журналистки записки «Я уже рядом!», «На твоем месте я бы сегодня не ложился спать», «Ты точно не хочешь похудеть?», «Жы-шы пиши с буквой И» и подобное, чтобы она находила их еще долго после отъезда из отеля, вспоминая короткий отпуск добрым словом. Верочка из коридора нервно цыкнула, привлекая наше внимание, и тут же испарилась из зоны видимости. Неужели Кикимора решила за чем-то вернуться, у нее ведь запись к специалисту в салоне красоты, Кристина своими глазами видела это время в журнале!

Юра и Мишель вылетели первыми и сразу пошли в другом направлении, а меня запоздало накрыл страх — все-таки я к таким приключениям не привыкла. Потому не кинулась за ними к лестнице в десяти метрах, а очень осторожно выглянула и огляделась — с другой стороны действительно вынырнула фигура. Определенно женская, но я уже не позволила себе рассматривать, чья именно.

Отшатнулась назад, вскрикнула, позабыв, что там Герман. И заметалась. Он по моему виду понял, что теперь ни вперед, ни назад. Тоже быстро осмотрелся, оценил шкаф — мы там просто не поместимся вдвоем. Я уже всерьез собиралась втиснуться под кровать, когда он шепнул:

— В душевую кабину?

Я только головой качнула — а вдруг Кикиморе помыться перед салоном захотелось? Истерика накрывала с головой. На мне даже не форма горничной — могла бы отбрехаться. Но вот Герман вообще никак не отбрешется. Он сообразил первым, схватил за руку и рванул к балкону, вытащил наружу и потянул дальше, чтобы нас точно нельзя было разглядеть из комнаты. Но женщина может заметить, что дверь не заперта. Герман посмотрел вниз.

— Пятый этаж, — прошептал зачем-то, будто я сама этого не знала. — Прыгать не предлагаю.

— И на том спасибо, — съязвила я, но подскочила, когда в номере стукнула закрывшаяся дверь.

После этого я забыла о любой язвительности и готова была даже прыгать. Но Герман, уже тоже нервно оглядываясь назад, торопил:

— Сюда иди, тут пятачок, легко перепрыгнуть.

Он сошел с ума. Но я тоже сошла, раз полезла на перила и забыла о страхе — сейчас хоть что сделаю, лишь бы не быть пойманной на месте преступления.

«Грёзы» славятся своей архитектурой. Нам эта архитектура нынче очень помогала — балконы были произведениями искусства, их козырьки в античном стиле переплетались между собой мраморными перегородками. Все в угоду внешнему виду. Хотя до нас никто, наверное, не догадался, что по этим перегородкам не так уж сложно переместиться с одного балкона на крышу другого. Там мы и застыли, изображая из себя тоже часть архитектуры.

Почти сразу начало колотить — то ли от адреналина, то ли от того, что здесь мы оказались под проливным дождем и в тонкой одежде мгновенно промокли. Держались рядом: я прижалась к стене, а Герман прямо передо мной — если покатится по скользкой крыше, то первый.

— А как мы будем отсюда выбираться? — на меня накатила новая волна страха.

— Тебя сейчас это больше всего волнует? — он смотрел наверх, держась одной рукой за выпирающую листьями лепнину, прислушивался, но никаких гневных криков оттуда не раздавалось.

Это пока утешало. И, если уж честно, то в этот момент я радовалась, что со мной попался именно Герман. Да никто другой не оказался бы настолько безмозглым, чтобы спасаться таким путем! С любым другим человеком мы бы сейчас уже плелись к Карине Петровне за трудовыми книжками.

— Ты мокрая, — он выдернул меня из жуткой фантазии.

— Ты тоже.

И теперь я осознала, что мы здесь надолго. На мокром мраморе, без возможности даже отодвинуться друг от друга, под проливным дождем. И сразу стало не по себе — совсем иначе не по себе, чем от высоты и холода. Вероятно, Герман подумал об этом еще раньше, поскольку теперь смотрел сверху в глаза и молчал.

— Чего? — я не выдержала, хотя немного — самую каплю — осознавала «чего».

— Ничего, — он ответил после долгой паузы.

Через минуту начало казаться, что лучше бы я уж Кикиморе попалась. И не сказать, что вода такая уж ледяная. Но меня будто то в прорубь окунают, то вытаскивают на мороз, а я не могу определиться, где теплее. Герман наклонился, ловя взгляд, но оттого я снова с головой погрузилась в прорубь.

— Спроси, Ульяна, о чем я думаю.

— Мне неинтересно.

Но он зачем-то решил посвятить и меня:

— О том, что Юра не узнает, что здесь произошло. А он уже многого обо мне не знает. Так одним фактом больше, одним меньше, какая уж теперь разница? Я уже все равно предатель.

— Герман… — я задохнулась, но дальнейшего не остановила, хотя все прекрасно понимала.

Не знаю точно, почему я его не оттолкнула, — вполне возможно, подумала, что тогда он полетит вниз. И выбрала полететь вниз самой? Его губы были холодными и обжигающими одновременно, дыхание остановилось. Внутри сдавило. Нет, это он сдавил меня руками, больше уже не держась за выступ, вжался в меня и сорвался. Ровно через секунду после того, как прикоснулся губами к моим, Герман сорвался. Я приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но тем самым только дала возможность поцелуй углубить. Напряглась от того, что уже почти всем телом оказалась вжатой в него, но Герман отстранился и зашептал:

— Не бойся же… меня не бойся. Нет у тебя никакой фобии… не сейчас.

— Не прижимай так, — почти попросила.

Но Герман будто не расслышал. Он целовал, сжимая еще теснее, держал, пока я не начала расслабляться, вот только после этого стал еще голоднее. Иногда рывком отстранялся, но лишь для того, чтобы посмотреть в глаза, снова на губы — и опять целовал. Как больной, как двинутый на всю голову маньяк, который напоминает себе, что нужно остановиться, но силы воли не хватает. И эти порывы отражались во мне растущей бурей, почти такой же силы. Ненавижу Германа! Сейчас — и за слабость в ногах, и за то, что к горлу больше не подкатывает комок, что он вообще плевать хотел на мои фобии, и за то, что сама со стоном случайно тянусь, когда он пытается одуматься. Мокрая одежда, холодно. Нет, жарко. Руки уже вцепились в его плечи, скрючились, впиваясь в футболку. Урод он просто! Он не имел права делать меня перед ним такой слабой.

Я даже не сразу расслышала мелодию. Она отрезвляла, вытаскивала из черноты. Герман тоже уловил — звенело из кармана его джинсов. Но обхватил ладонями мое лицо и зашептал судорожно, будто боялся не успеть:

— Я просто расскажу ему… Не знаю как, но расскажу. Он поймет, как-нибудь должен понять… что я больше не могу. Я все могу, только не это. И объяснить смогу, за нас обоих. Тебе не придется…

— Смешной ты, — я потихоньку приходила в себя.

— Смешной. Смейся! — он вторил без пауз. — Но я не могу перестроиться, у меня кишки в узел сворачиваются, когда он тебя трогает. Я не умею так, понимаешь? Я даже не знаю, как начать уметь.

Я остыла уже до такой степени, чтобы соображать: плохое сравнение, ведь именно так меня Юра никогда не трогал. Юра тактично улавливал, когда я сжимаюсь, и сразу отступал. Юра никогда не целовал меня так, словно задохнется, если не отвечу. Тело цепенело, как и сознание. Дождь усилился, как будто до того было мало. Глаза у Германа серые — такие же, как все вокруг. Возле зрачков вкрапления мелкими штрихами. У него снова холодные губы. Потому что дождь и холод. Мы не замерзли.

— Понимаю, Герман. Может, это карма? Пора и тебе научиться принимать, что не всегда будет по-твоему. Тебе звонят.

Он тоже остывал — я это физически ощущала, брал себя в руки. Голос его сделался привычным, почти равнодушным:

— И что, Ульяна, сделаешь вид, что не ты только что пыталась содрать с меня футболку вместе с кожей?

Вообще-то, я не слабая. Никогда слабой не была. И этот вызов пропущу мимо:

— Это просто поцелуй, Герман. Напомню, что ты в последний раз вообще Кешу целовал. Надеюсь, ты хоть всех записываешь, с твоей-то памятью?

Телефон не унимался. Герман, не отрывая от меня взгляда, вытащил мобильник и прижал к уху.

— Что?

— Вы где? — я слышала голос Мишеля. — Ложная тревога, это не Кикимора была! Верка в номер прибежала, а вас нет. Весь этаж уже обыскали!

— А мы умеем очень хорошо прятаться. Друг от друга, — Герман не улыбался, но звучало почему-то с иронией. — Кстати, не добудете ключ от четыреста четырнадцатого? Очень надо.