Глава 48

Таня

Настоящее время

Сашка ждал меня возле кофейни. Там, где мы и договорились. Деревья шумят. Ветер пронизывает насквозь. Машины мчатся и сигналят. Обычное утро большого города.

И он — такой высокий и одинокий. Красивый Сашка. Но не мой. Мой Лео мрачно идёт рядом — напряжённый, зубы стиснуты так, что челюсть кажется каменной, лишь нет-нет да мелькнёт желвак.

Ландау оборачивается, словно чувствует моё приближение. Глаза у него темнеют. Ветер треплет чуть длинноватые волосы. Обычно зачёсанные назад, сейчас они неровными прядями падают на высокий лоб.

Мгновение спустя он переводит взгляд на Лео и всё понимает. Он умный, Сашка Ландау. Ему лишние слова не нужны, но я всё же обязана с ним поговорить, рассказать.

— Ты подожди меня, ладно? — глажу я Лео по руке.

Он не возражает, но делает кивок, и я замечаю трёх мушкетёров, что приближаются и становятся стеной за мной.

— Это их работа, — отвечает Лео на мой немой вопрос. — А мне так спокойнее. Я буду знать, что обойдётся без неожиданностей. Насколько это возможно. Никому не доверяю. Буду неподалёку, и то только потому, что ты об этом просишь.

Я его понимаю, наверное. Живо представляю: если бы он пошёл на встречу с другой девушкой, тоже не выпустила бы Лёньку из поля зрения. И мучилась бы: какие слова он говорит сопернице? О чём они беседуют? Поэтому объясняюсь в двух словах:

— Я скажу ему, что мы вместе. Просто попрошу прощения. Саша… хороший. И заслуживает откровенного разговора.

У Лео губы превращаются в ниточку — так крепко он сжимает челюсти. Кивает вместо ответа и отходит в сторону. Мушкетёры окружают меня. Моя верная охрана, готовая прикрыть собой.

Может, это и лишнее ранним утром в большом городе, где люди спешат на работу; где вряд ли прячется за углом Кракен. Но пусть три мушкетёра охраняют меня, как какую-то ценность — лишь бы Лео было спокойнее.

Я вижу, как на мою свиту долгим взглядом смотрит Ландау. Троица немного даёт мне пространства, но они всё равно очень близко и услышат всё, что я скажу.

Вздыхаю, заставляя себя расслабиться и абстрагироваться.

— Таня? — у Ландау глаза тёмные, взволнованные, и в груди у меня тоскливо тянет. В его вопросе — всё: сомнение, тревога — искренняя и настоящая. — Он уже здесь, да?

И я вдруг понимаю: Сашка знает. Может, даже больше, чем я.

— Ты прости меня, ладно? — тороплюсь сказать очень важные слова. — Я не играла тобой, и поэтому очень важно для меня поговорить, глядя в глаза, а не трусливо довериться телефону, когда намного проще, но тяжелее для совести. Если бы я могла видеть будущее, то не согласилась бы на договорённость между нашими родителями.

У Ландау чуть смягчаются глаза, из них уходит тьма и появляется свет. Они становятся просто карими, но внутри будто по яркой лампочке горит. Или это в них отражается выглянувшее из-за туч солнце, что наконец-то прогоняет весенний холод и даёт понять: пришло время настоящей весны?..

— Пойдём, — кивает он на двери кофейни, — ты продрогла, а здесь очень холодный ветер. Думаю, он не обидится, — смотрит за мою спину.

Где-то там стоит Лео, и я подавляю в себе желание обернуться, попросить разрешения. Он и так согласился. А значит, несколько минут ничего не изменят. Тем более, мы не останемся по-настоящему одни.

Я делаю шаг. Потом ещё один. Сашка распахивает передо мной тяжёлые дубовые двери. Старые. Или под старину. Кажется, это очень дорогое место, потому что нас сразу же окутывает запах восхитительного кофе, кожи, специй.

Здесь идеально. Я подавляю в себе желание потрогать стены или столик, за который мы садимся. Услужливый официант уже рядом. Ландау что-то заказывает, а я слежу за его естественными жестами, пялюсь на красивые губы. Жалею, что он останется один.

Это неправильно. Он обязательно должен быть чей-то. Потому что я не вижу его ни свободным охотником, что не пропускает ни одной юбки, ни злобным мизантропом.

Мы сидим напротив друг друга. Ландау кладёт локти на стол, но это не кажется мне диким и неправильным, нарушающим этикет. Это кажется правильным, потому что он наклоняется ко мне, смотрит в глаза. Между нами стол, но мы близки настолько, что окружающий мир перестаёт существовать.

— Эт-то не р-родители, Таня. Это я настоял, чтобы мы познакомились и встретились. Это не они договорились, а я тебя выбрал. Потому что ты мне всегда нравилась, девочка со скрипкой.

Он умолкает, официант ставит перед нами кофе и испаряется, а я сижу, оглушённая. Мне сложно поверить и осознать то, что я услышала.

— Я всё о тебе знаю, Таня. Все важные события твоей жизни, — поправляет он сам себя и вздыхает, сводит брови, и мне непривычно видеть его таким сосредоточенно хмурым, немного печальным. — Думал, история с Королём осталась в прошлом, и у меня есть шанс. Я готов был подождать, сколько надо. Но сейчас вижу: в этом нет особого смысла.

— Я люблю его, — произношу так тихо, как могу.

Сашка кивает. Сцепляет пальцы в замок, а потом нехотя убирает локти со стола, берёт чашку, надпивает кофе.

— Время ничего не изменило, — оправдываюсь немного виновато. — Всё осталось, как и прежде. Годы ушли, а чувства — нет.

Ландау снова смотрит на меня с мягкостью и добротой. От его взгляда хочется плакать. Я глотаю ком и невольно прикасаюсь руками к горлу. Может, станет легче дышать.

— Надеюсь, он ценит и будет ценить. И тебя, и твои чувства, — Ландау даже страдает как-то интеллигентно, но то, что творится у него в душе, прорывается сквозь взгляд, в котором вспыхивает молнией страдание. — Я бы много отдал, чтобы услышать эти слова от тебя в свою сторону. Но я бесконечно опоздал. К сожалению.

Он снова пьёт кофе и уже не поднимает глаз.

— Я знаю историю, связанную с Закревским, — голос его звучит тихо, но чётко, а я сразу не могу сообразить, кто такой Закревский и что с ним связано. — Кракен, — поясняет он, видимо, уловив моё напряжение. — Юрий Закревский. И знаю, что он вернулся А ещё знаю, — произносит Ландау ещё тише, — что ты была свидетелем преступления, которое он совершил. И поэтому предлагаю помощь. Любую. Я не хочу, чтобы тебя нашли однажды, как Потоцкую. Мёртвой.