21 глава. Правило номер одиннадцать: Восстань из пепла и стань счастливой
Надя
У меня от души отлегло. И я, наконец, почувствовала ноги, которые до того просто отнялись от страха. Я мало что поняла из этой аферы Платона и Мамикона. Но очень испугалась, что они сейчас начнут воевать. От Мамикона я другой реакции и не ждала. Слишком горячая кровь. Но Платон поразил меня. В нем было столько решимости и смелости! Я даже не подозревала, что он такой.
Мы с Соломоновной хотели посидеть вдвоем и обсудить целую кучу новостей. Но Мамикон торопился в Москву. У него были неотложные дела.
— Ну что, Наденька, побродим по Венеции? — Платон обнял меня и поцеловал мою руку. — У нас есть целый день вдвоем. Только ты и я. Завтра мы заберем Сергея и поедем домой.
— Дай мне пару часов, — попросила я. — Хочу побыть в одиночестве.
— Ты заблудишься, — забеспокоился Платон.
— Нет. Я справлюсь. Жди меня в гостинице. Я приду часа через полтора-два. Хорошо? И будет сюрприз, — пообещала я.
— Правда? — обрадовался он. — Тогда подожду. Заинтриговала.
— Не уходи из своего номера, ладно? — попросила я.
— Не уйду, — пообещал он.
Я перешла горбатый мостик и пошла по узким улочкам, по которым мы бродили с Платоном и с моим сыном. Я, наконец, научилась не называть его сыночком. Теперь нужно еще научиться мысленно называть его Сережей, а не Сереженькой. Это будет сложно, но я привыкну. Платон правильно сказал мне: нужно отпустить его. Моего такого маленького и такого взрослого сына.
Я зашла в бельевой магазин и купила черный кружевной комплект: трусики и лифчик «пуш-ап». А еще черный ажурный пояс и чулки с кружевными широкими резинками. На прилавке стоял стенд с помадами. Я выбрала алую, цвета свежей крови, заплатила и отправилась за мечтой.
Вчера, когда мы бродили по городу с Сережей и Платоном, я увидела ее в витрине. Она висела под гирляндой лампочек и ждала меня. Моя шуба. Искусственная, дешевая, блестящая, но точно такая же, как в том итальянском фильме. Один к одному! Словно ее сшили и вывесили в витрине специально для меня. Под шубой на витрине стояли черные лакированные «лодочки» на высоченных «шпильках». Я купила шубу, зашла в примерочную, скинула всю одежду, надела новое белье, пояс с чулками, туфли и шубу. Накрасила губы алой помадой и распустила волосы.
Когда я вышла из примерочной, хозяин магазина застыл, неотрывно глядя на меня. Его лицо покрылось красными пятнами. Я заплатила и вышла из магазина, неся в пакетах старую одежду и себя, прежнюю.
Венеция. Толпа в маскарадных костюмах. И посреди ряженой толпы я. Настоящая, новая, такая, как есть. Я медленно шла по узким улочкам. Прохожие бросали удивлённые взгляды на мои туфли. Потому что все остальные шли в сапогах.
Мужчины улыбались, оглядывая мои ноги. Потом поднимали взгляд вверх и бледнели. Или, наоборот, краснели. Потому что над туфлями был большой разрез шубы, сквозь который виднелась моя обнаженная нога в чулке с ажурной резинкой. И больше под шубой ничего не было. Кроме нижнего белья, разумеется.
Мужчины цепенели, стекленели, спотыкались. Они вглядывались в мое лицо восхищенно, заворожённо, жадно. А я никуда не торопилась. Я наслаждалась их возбуждением и своей свободой. Если бы Дима сейчас увидел меня в таком виде, то, наверное, просто убил бы. Но его теперь нет рядом со мной. И никогда не будет.
Хочу ли я ему отомстить? Да, хочу. Уже начала. Потому что чувствую себя красивой, желанной и свободной от него. Я отниму у Димы всё. Точно так же, как он отнял мою жизнь. Почему? Да просто так захотел. Потому что был старше, сильнее и хитрее. Потому что привык брать всё, что захочется, не спрашивая и ничего не объясняя.
И этого человека я любила? Из-за него я ночами рыдала в подушку? Какие же мы, девочки, глупенькие. Как мы все-таки зависимы от мужчин. И наша самооценка, и наше счастье, и наш покой — это всё мужчины. И наша смерть — это тоже мужчины. Даже слово «любовь» женского пола. То есть, зависимого от мужского. Потому что любовь не самодостаточна. Любовь — женщина, которая прилеплена к своему мужчине. Можно сказать много современного: что любовь — это равноправие, любовь — это когда двое. А я не современная. Я знаю, что мужчины без любви могут прожить. И очень хорошо прожить. А мы, женщины, нет. Что говорят об одиноких мужчинах? Что они гордые и сильные. А об одиноких женщинах? Бедненькая! Она совсем одна. Если нет любви, то и нас, женщин, фактически, нет.
Только один раз я остановилась на горбатом мостике неподалёку от отеля, всмотрелась в темную воду венецианского канала. Где-то там утонула моя беда. Где-то там утонуло мое страшное прошлое. Я швырнула пакет с одеждой в воду, топя старые вещи и прежнюю себя.
Я сейчас поняла главное: я люблю Платона.
А любовь — это глагол. В нем заложено действие. Иначе любовь не работает.
Любовь — это бежать, плыть, брести к любимому.
Любовь — это разбудить в себе страсть, когда нет настроения.
Любовь — это встать, пойти и купить подарок, чтобы обрадовать.
Любовь — это прижать, обнять, поцеловать в любой миг просто так, без повода.
Любовь — это быть рядом, вместе, несмотря ни на что.
Любовь — это переломить себя, когда мозг и тело хотят забыть, полежать, полениться.
Любовь — это встать рано утром, когда не хочется, и пожарить яичницу, и красиво ее подать.
А если ничего не совершать, не бежать, не преодолевать, то любовь пройдет, потому что превратится в существительное, то есть, в слова.
А слова так легко потерять и забыть!
Я постучала в дверь номера Платона. Он немедленно распахнул ее, словно ждал меня у двери все это время. Он окинул меня удивленным взглядом и застыл, слегка приоткрыв рот. Я засмеялась, взяла его за руку, потянула за собой, толкнула на кровать. Он присел на краешек. Я сбросила шубу на пол. Платон восхищенно выдохнул. Я оседлала его и поцеловала.
— Это не ты, — прошептал он. — Это какая-то опасная хищница!
— Это не я, это женщина с твоей картины. Серебряная Адель. Ее платье расшито глазами богов и чудовищ. Значит, она их убила и захватила части их тел, как трофеи. И ты тоже мой трофей, — я потянула за ремень на его брюках.
Платон
Нет, ей не стать хищницей. Даже если очень хочется. Шуба на обнажённом теле, чулки и алая помада — она хотела стать другой. Она хотела стать свободной. Но он, как художник, знал: нельзя на старый холст нанести новый слой краски. Потому что похороненная внизу картина все равно проступит. И испортит новый шедевр.
Потекут краски, размоются грязными пятнами, исчезнет контур. И вместо шедевра останется мазня. Нужна реконструкция. Полное обновление. Нужно аккуратно и бережно слой за слоем снимать прошлое и рисовать будущее.
Надя была блистательна в своём желании стать гордой львицей. Восхитительна и… смешна. В ней не было этой хищной натуры. И за это он любил ее. За то, что она не была похожа ни на кого другого. Любил за беззащитность и слабость. За несовременность и непрактичность. Он подхватил ее под попу, поднял и усадил на кровать.
— Я сама, — возразила она.
— Конечно, сама. Кто же спорит? — он осторожно вытер ее алую помаду, нежно касаясь пальцами губ.
Стащил с нее чулки, пояс, красивый лифчик, который вообще ей не шел — всё это наносное, гламурное, подсмотренное в кино и в женских журналах. Вся эта фальшивая красота, которая блестела, как золото, но, если к нему притронуться, это золото оборачивается конфетным фантиком, который прилип к мокрому асфальту. Надя оделась, как смелая ведьма. Но только он знал, что феям никогда не постичь черную магию.
Она осталась без своей брони и немедленно закрылась руками. Он медленно отнял ее руки от груди и положил на кровать. Сантиметр за сантиметром он целовал ее тело и воссоздавал женщину из сгоревшего Феникса. Он целовал ее тонкие руки, хрупкую шею. Он вдыхал биение тонкой жилки на виске. Слой за слоем он снимал с нее прошлые обиды, боль, предательство, одиночество, страх, недоверие.
И когда последний слой был снят, последний барьер пройден, она вскрикнула, освобождаясь, и он замер в ней, боясь шевельнуться. Он увидел ее настоящую: маленькую, слабую, дрожащую от пронзительного ветра, который разметал ее жизнь, разорвал на две части: до предательства мужа и после. Она смотрела на него снизу вверх и мечтала о любви вечной, нескончаемой. Это и была ее главная тайна: волшебным образом любовь все еще жила внутри феи, разучившейся колдовать и летать.
За окном послышался тихий шорох. Платон обернулся. В Венеции пошел снег. В мокрой, утонувшей в своих бедах Венеции впервые за много лет шел белый, пушистый и чистый снег. Потому что Венеция ведь тоже женщина. И она тоже фея. Уставшая, промокшая и очень несчастная фея. И Венеция белым снегом благодарила его сейчас за то, что сегодня он, Платон, вернул волшебство такой же уставшей фее.
Платон поднял Надю на руки, отнес к окну и поставил лицом к городу. Обнаженная серебряная фея стояла у большого окна и смотрела на белоснежную волшебницу Венецию. А Венеция смотрела, как мужчина своей любовью возвращает к жизни ее сестру, которая едва не утонула в темной воде предательства и боли.
Надя тихо вздохнула, подчиняясь ритму художника, который заново рисовал ее жизнь внутри ее тела, внутри ее сердца. А Венеция улыбалась. И белым чистым снегом засыпала окна гостиницы, мосты, дворцы и арки, рисуя свою вторую жизнь поверх темных росчерков каналов. Тщательно выписывая снежным каллиграфическим почерком на старых камнях:
— Аlleluia dell'amore! Аллилуйя дель аморе! Аллилуйя любви!
Надя
Два года спустя. Моя поцоватая мишпуха
— Это какой-то антисемитский океан! Я в него иду, а он убегает! — с возмущением заорала Соломоновна.
— Джаконда моя, он никогда не видел такой красоты! Ему страшно. Он еще девственник, — объяснил Мамикон, целуя плечи Виолы, украшенные бретельками красного купальника.
— И шо мне в нем искупать, шобы он стал мущинкой?
— Я его сейчас для тебя передвину сюда поближе, звезда моя! — Мамикон заботливо поправил купальник Соломоновны, который грозил разорваться из-за непривычной ему тяжести верхней части. — А ты чего уставился, сволочь? — возмутился он.
— Кто это там любуется красотой вашей супруги, Мамикон? — я сняла черные очки и вгляделась в бирюзовую водную гладь.
— Какой-то дельфин или тунец — маму его я жарил в машинном масле! — Мамикон возмущенно рубанул ладонью воздух. — Сидит, скотина, под водой и пялится. Выйди, как человек, по-братски получи в морду и плыви себе дальше.
— Ой, не делай мине беременную голову! — отмахнулась Соломоновна.
Я снова легла в шезлонг, едва сдерживая смех. Золотой песок, пальмы, кристально чистая вода. Что еще человеку нужно для счастья? На те деньги, что Платон сделал на картине «Серебряная Адель» он купил половину небольшого острова в Индонезии, рядом с Бали. К половине острова прилагалась гостиница, большой ресторан, частный пляж, пальмовая роща и несколько бунгало.
Гостиницей успешно управляла Соломоновна. Ее официальный четвёртый муж Мамикон мотался в Москву по бизнесу, но раз в две недели мчался сюда, чтобы никто из озабоченных туристов не украл его дорогую супругу. Хотя поползновения были. Соломоновна пользовалась огромным успехом у мужчин из всех стран мира. И мне иногда казалось, что постоянные клиенты возвращаются сюда вовсе не из-за красот острова и нашей чудесной гостиницы, а из-за пышных форм Соломоновны. Благодаря которым у нас никогда не бывало пустых номеров.
Двойную свадьбу мы сыграли в Москве: я и Платон, Соломоновна и Мамикон. Но все свадебные торжества и подготовка к ним запомнились мне одним сплошным токсикозом. Потому что в Венеции я забеременела.
— Чего ты орешь и пугаешь ребенка, босяк? — Соломоновна прижала к себе мою дочку Аделаиду. — Шкильда, почему у ребенка розовый сарафан и жёлтые сандалики?
— А что не так, Виолочка? — осмелилась спросить я.
— А то, что женщину нужно приучать с детства красиво одеваться. Должны быть белые сандалики или красные, но не желтые! Ой, я с тебя не могу. Ты мне вырастишь жлоба — чует мое сэрдце, — она схватилась за грудь. — Это еще хорошо, шо я тебе всю твою беременность не давала смотреть на себя в зеркало. А заставляла смотреть на меня, — она одной рукой подкинула грудь, поправляя лифчик купальника, потому что вторая была занята моей дочкой. — Так она таки получилась ляля, как я, а не прибитая мешком из-за угла килька, как ты. Ты ж моя мурмулэточка! — она поцеловала пухленькую и румяную Аделаиду.
За ее спиной раздался плач.
— Ой, ты тоже красавец мой! Слава богу, не в маму! — второй рукой Соломоновна подхватила Сашу — сына Адель от Димы.
— Виолетта Соломоновна, ну зачем вы настраиваете против меня ребёнка? — Адель, которая лежала на соседнем шезлонге, жалобно прищурилась.
— Ой, ша! Тоже мне нашлась Макаренка в таких трусах, шо случись шо — даже обкакаться некуда, — вскипела Соломоновна, тыкая пальцем в черный купальник-бикини Адель.
Когда Адель посмотрела видеозапись исповеди Кати, она пришла в ужас. И мне показалось, что она горько пожалела, что выбрала не те гены для своего ребенка. И тогда настала ее очередь просить помощи у меня.
— Я не отдам ему своего ребенка! Даже близко не подпущу к этому уголовнику! — плакала она. — Надя, помоги мне! Не оставляй одну. Ведь ты смогла вырастить Сережу не таким, как Димон. Я тоже хочу, чтобы мой ребенок вырос таким, как твой сын. Мне и помочь некому. Матери я давно не нужна. Отчим у меня сволочь. Как же мне справиться одной?
Мне эта ситуация с родителями была понятна, как никому другому. Но у меня была Соломоновна. А у Адель никого. Кроме того, частный детектив еще и выяснил, что деньги, которые Дима возил в Загоринск, были не только для Кати. Он крупно задолжал своим пацанам, с которыми в прошлом крутил дела. И когда его посадили, эти пацаны заявились к нам: ко мне и к Адель, требуя вместо Димы выплачивать им проценты с долгов. Причем мы с Адель тогда поняли, что наша с ней жизнь закончится раньше, чем эти проценты. На наше счастье вмешался Мамикон, который быстро разрулил эту проблему.
Сначала Соломоновна была категорически против визитов Адель. Но потом смягчилась, видя что та ни на кого не посягает. А самое главное: что она не собирается отжимать у меня транспортную компанию. Наоборот, Адель вместе с Мамиконом блестяще отобрали ее у Димы, переписали на меня, естественно, включив в управление свои доли. Так что я очень быстро и легко стала главным владельцем крупной транспортной компании. И Мамикон, который этой компанией управлял, регулярно давал мне отчеты. А Адель ему в этом помогала, ловко справляясь и со своим рестораном, и с компанией. Она также очень помогала нам с рестораном при гостинице. Опыт у нее в этих делах был большой.
Платон тоже держал руку на пульсе и проверял их финансовые отчёты, но придраться так ни к чему и не смог. Мамикон с Аделью не обманывали меня. Наоборот, все время увеличивали объем связей, перевозок и прибылей. А я, обложившись книгами, училась быть бизнесменом.
Тогда Соломоновна сменила гнев на милость. Но все равно расслабляться Адель не давала и постоянно грозила ей пальцем, а также шла на нее, грозно выставив вперед грудь.
С таким оружием Адель не решалась спорить и сразу отступала.
— Ты мне смотри, никейва, увижу, шо возле наших мужиков хвостом крутишь, так будешь у меня лететь и сопеть в две дырки, как тот ежик в тумане! — ворчала Виола.
Саша, сын Адель и Димы одним своим видом смягчал гнев Виолы.
— Дай мне ребенка! Ты же ничего не умеешь, никейва, шо ты делаешь? Тебя вообще к детям подпускать нельзя, — она отнимала Сашу у Адель и прижимала к груди.
Адель смирилась с тем, что Соломоновна ее переименовала в никейву. И даже поздравляя Виолу с праздниками, писала в конце поздравительной открытки: «Искренне ваша никейва».
— Я пойду готовить обед. Посетители точно оголодали. Время за полдень уже, — я встала с шезлонга и пошла в сторону гостиницы, которая пряталась за пальмовой рощей в двух шагах от пляжа.
Но до отеля не дошла. Засмотрелась на бунгало, которое мы построили прямо у океана. Стеклянный куб с деревянной крышей, через окна которого всегда был виден пляж и океан. Внутри бунгало была просторная и очень светлая мастерская для Платона и Сережи.
Они часами рисовали вместе, советуясь друг с другом. Платон на холсте, Сережа и на планшете, и на холсте. Полгода назад Платон организовал Сереже выставку в Европе. Для того чтобы скрыть наше прошлое, мы придумали сыну псевдоним: Феникс. Ведь мой сын восстал из пепла, как эта чудесная птица.
Его работы уже приобретают крупные музеи и галереи. Анонимность Сережи вызывает дополнительное любопытство. И моему сыну это очень нравится. Платон ведь тоже выставляет свои работы анонимно. В мире искусства любят таинственность.
Из того заброшенного театра в Венеции Сережа вышел совсем другим. Взрослым, уверенным в себе, а главное: эти его приступы фантомных болей навсегда остались в темной воде. Бегать, конечно, он не может. Но с удовольствием занимается восточными единоборствами и йогой вместе с Платоном. И я специально встаю на рассвете, чтобы полюбоваться двумя стройными фигурами моих замечательных мужчин, которые медитируют на берегу океана, когда солнце еще только окрашивает золотой песок в розовый цвет. Или красиво сходятся в спарринге. Бокс, восточные единоборства, йога и… стихи. Платон подсадил Сережу на поэзию. И теперь у них свой особый язык. Например, выходя из мастерской, они спускаются к океану и хором декламируют Бродского, отсчитывая шаги:
И я так горжусь своими умными и красивыми мужчинами, которые любую мелочь, даже такую банальную, как дорога к океану, умеют превратить в искусство.
Я тоже изменилась. Я отпустила своего сына во взрослую жизнь. Как только он вышел из театра «Лунный свет», я бросилась к нему с криком:
— Мой сыночек!
И Сережа очень тихо, но очень серьезно попросил меня:
— Мама, пожалуйста, не называй меня так! Зови меня Сергеем, как Платон.
И я привыкла, что больше он не сыночек, не милый и не Сереженька. Он Сергей. Мой взрослый, умный и очень талантливый сын, которого пора отпустить.
И Адель я простила. Если бы не она, я бы никогда не посмотрела на себя со стороны. Потому что любая другая любовница еще глубже загнала бы меня в чувство вины. Если бы эта воображаемая другая любовница была такая, как я: обычная, простая и серая мышка, то я бы винила себя. Потому что Дима просто сменил бы одну клушу на другую для разнообразия.
Но Адель меня встряхнула. Она частично освободила меня от чувства вины, которое, как якорь, тянуло меня на дно много лет. Еще до того расследования, которое провел Платон, я уже почувствовала облегчение. И это был подарок с небес. Когда в безвоздушном пространстве мне вдруг дали глоток кислорода. Большой и чистый глоток. Тот, кто задыхался, сразу меня поймет. И если бы не Адель, то и Платона я бы не встретила. Бог мне послал подарок. Но так ведь не бывает, чтобы что-то хорошее получить без того, чтобы получить плохое. Дорога к счастью всегда лежит через несчастье. И чем больше счастье, тем острее боль по дороге к нему.
Кроме того, Сергей очень любит своего маленького братика Сашу, сына Адель. А я всегда мечтала о большой семье. И все мы очень долго и тяжело к ней шли. Даже пришлось поссориться с Мамиконом. Но в семье все возможно: и ссоры, и слезы, и прощение. Моя такая разношёрстная семья, состоящая из чужих людей. Которые ближе, чем кровная родня.
— Моя поцоватая мишпуха, — как говорит Соломоновна.
Единственный, кого я не прощаю — это Дима. Его посадили на двенадцать лет за непреднамеренное убийство, кражу денег и еще много чего. В нашем Загоринске всплыли страшные вещи: и рэкет, и мордобой, и обман. Я не желаю ему зла. Но учитывая, что он убил сына прокурора, Дима вряд ли выйдет на свободу. И мне его совсем не жаль.
Ты мне больше не снишься, Дима. Спасибо тебе за то, что ты сделал меня умнее, хитрее, толстокожее. Научил не бояться сделать шаг в пустоту, принять себя такой, как есть, и поверить в себя.
Если бы не твои измены, я бы так и осталась клушей. Спасибо за то, что ты дал мне талантливого сына, который закалился от того, что у него был такой плохой отец. Сергей теперь тоже умеет держать удар и выносить боль. Это ему пригодится в жизни. А еще спасибо за то, что ты, Дима, больше не дал мне детей. Потому что иначе у меня не было бы моей прекрасной доченьки Аделаиды от Платона — самого лучшего мужчины на свете.
Ты, Дима, сам того не желая, сделал из меня сильную женщину, потому что чем больше сжимают пружину, тем сильнее она бьет, когда распрямляется.
Я восстала из пепла, из боли, беды, слез и бессонных ночей. Я родилась заново, благодаря твоей лжи и жестокости. А теперь твоя очередь плакать.
Я умолкаю. Потому что в тишине твоя боль сильнее. И тебя больше никто не спасет. Ты остался один. Я думала, что люблю тебя. А это была зависимость. Их часто путают: любовь и зависимость.
Многие женщины так до конца жизни и не понимают, в чем разница. Я теперь знаю. Любовь — это когда мужчине нравится, что ты летаешь.
А зависимость — это когда мужчина тебя прижимает к земле и не дает расправить крылья
Моя крылья раскрылись. И они такие большие, что от них на землю падает тень. И в этой тени ты, Дима, прячешься где-то там, внизу, в темноте. Ты пытался установить правила. Я их изменила. И теперь живу по главному правилу обманутой жены: восстань из пепла и стань счастливой.
И эта твоя темнота, Дима, боится яркого света, который несем мы: две большие и чудесные птицы. Два огненных Феникса. Восставшая из пепла я и мой родившийся заново сын.
Образ Соломоновны посвящается памяти моей бабушки Тамары Яковлевны Леонидовой, которая послужила его прототипом.