6 глава. Особый вид мазохизма

Я заплакала, размазывая тушь по лицу. Воображение терзало сердце, рисуя картины их страстной любви. Я буквально чувствовала дрожь Димы, слышала стоны его любовницы. Крик рвался из горла. Дрожащей рукой я открыла бардачок, выхватила перчатки и закусила их, чтобы не завыть во весь голос.

Не знаю, сколько я сидела в машине и ревела. Но вдруг из подворотни рядом со входом в ресторан вышел Дима и сел в машину. Я пригнулась, чтобы он меня не заметил. Но не удержалась и все же приподнялась посмотреть на него, одновременно лихорадочно придумывая, что ему соврать, если муж меня заметит. Но это не понадобилось. Дима сейчас не заметил бы даже конец света. На его губах играла сытая и счастливая улыбка. Мой угрюмый и вечно нахмуренный муж сиял от счастья. Я давно не видела его таким. Даже не вспомню, сколько лет.

Дима проехал рядом со мной и скрылся из виду. Из подворотни вышла любовница моего мужа и открыла ресторан. Через несколько минут туда начали сползаться сонные официанты. Я наскоро привела себя в порядок, вышла из машины и зашла в ресторан. Что я делаю? Это какой-то особый вид мазохизма?

Боже! Ноги сами принесли меня сюда. Любовница моего мужа бродила по залу, задумчиво поправляла салфетки на столиках, выравнивала стулья и счастливо улыбалась. После такой ночи я бы тоже улыбалась. Еще помню, на что способен Дима.

Идиотка ты, Надя! Зачем пришла сюда? И так сердце вот-вот разорвётся. Ее счастливую физиономию ты хотела видеть? Насмотрелась? Поняла, на кого он тебя променял? А теперь руки в ноги — и вперед. Я повернулась к ней спиной и хотела выйти.

— Доброе утро! — за спиной раздался низкий, грудной, с легкой хрипотцой голос.

— Доброе, — пришлось повернуться к ней. — Извините, вы еще закрыты. Я пойду.

— Зачем же? Я здесь, значит, мы работаем, — она окинула меня быстрым, но внимательным взглядом. — Плохая ночь и паршивое утро? — в ее голосе явственно прозвучало сочувствие.

Я молча кивнула.

— Знакомо, — по ее лицу пробежала легкая тень.

— Гарсон! — воскликнула она с французским прононсом, изящно картавя на «р» и растягивая «а», и звонко щелкнула пальцами, подзывая худого и рыжего официанта.

— Какой кофе вы любите? Дайте угадаю: капучино с двойным сахаром и щепоткой корицы.

— Да, — кивнула я и села за столик у окна.

— Отлично! Малыш, два капучино. И не спи на ходу, — она звонко шлепнула парня по попе.

Тот подпрыгнул от неожиданности, нарочито подобострастно изогнулся и склонил голову:

— Как пожелаете, мадемуазель, — официант пошел к барной стойке.

Им обоим явно нравилась эта игра. Да и другим тоже. Официанты, сплошь красивые и молодые ребята, смотрели на Адель лукаво и даже кокетливо. Такой кусочек французской свободы и парижского шика на Патриках. Одеты они были, как гарсоны в старинных французских фильмах: накрахмаленные рубашки, воротники-стойки и алые жилеты. Да и вся обстановка ресторана была выдержана в стиле европейского ретро 60-х годов прошлого века. Эпохи свободного секса, любви без обязательств и неистовых парижских ночей. На стенах были развешаны увеличенные фото кадров из старых французских фильмов со звездами кино: Бельмондо, Ален Делоном, Роми Шнайдер. И даже скатерти и посуда были выдержаны в том же стиле.

Не говоря уже о наряде хозяйки: на ней был светлый мужской костюм с широкими брюками и пиджаком, надетым на голое тело. В петлице — алая роза, которая очень подходила к мелким золотым пуговкам. Замшевые сапоги бежевого оттенка дополняли наряд. Но дело даже не в дорогих вещах. А в том, с каким изяществом она их носила. Помню, когда я еще работала в ателье, мы пытались учить наших клиентов носить такую одежду небрежно, легко. Мало у кого это получалось. Соломоновна всегда шутила, что цена одежды сразу отражается на лице наших клиентов. Но любовница моего мужа умела делать это с блеском. Двигалась она легко и плавно. С такой небольшой ленцой, словно кошка, которая лениво играет с мячиком.

Цокая каблуками по паркету, она ушла на кухню и через пару минут вернулась с тарелкой пирожных, круассанов и печенья.

— Завтрак за счет заведения, — она поставила тарелку на столик.

— У меня есть деньги, могу заплатить, — возразила я.

— Знаю, — улыбнулась она и села за столик напротив меня. — Просто вспомнила свои утра в прошлой жизни и поэтому хочу угостить, — она поправила сбившуюся на шее золотую цепочку с кулоном в виде буквы «А», который весь сиял от россыпи мелких бриллиантов.

Официант принес нам кофе.

— У вас очень красивый кулон, — сказала я. — «А» — значит Анна?

— Адель, — она открыла золотую сахарницу и положила в мою чашку кофе пару ложечек сахара.

— Спасибо! Слишком много сладкого, Адель.

— Да ладно! С утра нужно себя баловать, — она зачерпнула две полные ложки сахара, добавила в свою чашку и подвинула ко мне тарелку со сладостями. — Есть такая великолепная европейская традиция: начинать день со сладостей. Это вам не наши каши с яичницей с утра пораньше. Не любим мы себя, нет, не любим. Разве может человек с утра получать удовольствие от каши? Нет, конечно. Но нас же приучили, что даже завтрак должен быть не таким, как хочется. А таким, как нужно. То есть, невкусным. К чёрту наше воспитание! Ешьте пирожные, эээ…

— Надя, — я размешала сахар, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. — Мне одной слишком много. Может быть, поможете?

— Как говорят французы: а пуркуа бы и не па? Почему бы нет? — она взяла с тарелки воздушный эклер, откусила кусочек и зажмурилась от удовольствия.

Я опустила руку вниз, сжала кулак, скрывая дрожь в руках и голосе, и осмелилась спросить:

— Хорошая ночь и прекрасное утро?

— О, да! — улыбнулась она. — Знаете, иногда нужно выйти из зоны комфорта. Особенно с мужчинами. И узнать что-то новое, непривычное.

— Интригуете, — через силу улыбнулась я. — Что непривычного может быть в мужчинах?

— Ну это как посмотреть. Привыкаешь к определённому типу мужчин, кругу знакомств. В каждом круге свои правила поведения. Хочешь-не хочешь, а приходится им следовать. И вдруг знакомишься с кем-то, кто не принадлежит к этому привычному кругу.

— Это сложно? — мои ногти больно впились в ладонь.

— Наоборот, это весело, — она тряхнула роскошной гривой, рассыпая волосы по плечам. — Такой мощный заряд бодрости, свежая кровь, кислород. Брутальный варвар после утонченных мужчин, — она закатила глаза.

Я чуть не поперхнулась кофе. Вот кто Дима для нее: кислород, варвар, свежая кровь.

— Самое приятное, что не знаешь, чего от него ждать. Это так возбуждает — грубая мужская сила. Наверное, это возрастное. Раньше я искала сложные натуры с кучей комплексов и башкой, набитой знаниями об искусстве. Это было так сексуально! За одного такого даже вышла замуж. А сейчас мне хочется чего-то простого и понятного. Давно замечено: чем меньше у мужика в голове, тем лучше у него в постели. Понимаете, Надя?

— Да, — еще одна улыбка далась мне с таким трудом, что я поняла: больше не выдержу. — Спасибо за прекрасный завтрак и интересный разговор. Мне пора, — я встала.

— Приходите еще, Надя.

— Обязательно! У вас очень уютный ресторан, Адель.

На деревянных негнущихся ногах я пошла к машине и села за руль. Господи, что я делаю? Пью кофе с женщиной, которая спит с моим мужем. Но беда в том, что меня неудержимо тянет к ней. Мне необходимо знать, что она думает, что собирается делать. И главное: надолго ли это у них с Димой?

Стрелки часов медленно подползали к девяти. Я вытащила из бардачка влажные салфетки, промокнула остатки туши под глазами. Быстро накрасилась заново и завела мотор машины. Боже, помоги мне пережить всё это и не сойти с ума! Если я упаду с ног, что будет с Сережей? Держаться! Ради сына держаться! Говорила, что ради него все вытерпишь? Тогда терпи молча. У тебя еще некуда уходить. Денег не собрала, ничего не подготовила. Да, Соломоновна предложила пожить у нее. Но я не хочу быть обузой. Да и Сережу нужно подготовить медленно и постепенно. Он ненавидит перемены. Слишком много их было в жизни моего сыночка. Чужие стены — это всегда чужие стены.

За витриной ресторана скользила по залу Адель. И чем больше я на нее смотрела, тем отчетливее понимала, что такой мне никогда не быть. Не знаю: получила ли она этот шик от рождения или научилась? Если научилась, то это особый талант. У меня его нет. Значит, вот что нравится Диме. Моему Диме, который любит котлеты с картошкой и пирожки с борщом, нужна нимфа, а не загнанная лошадь. Нечего и пытаться с ней конкурировать. Она не виновата.

И я в этой ситуации тоже не виновата. Потому что никогда не обещала Диме, что буду такой. Верной быть обещала. Хорошей хозяйкой быть тоже обещала. А такого и обещать не могла. В голову бы не пришло. Сердце разрывалось от боли, но одновременно я вдруг почувствовала облегчение. Потому что поняла: нет моей вины в этой измене. Конкретно в этой. Ну это все равно, что Дима изменил бы мне с Анжелиной Джоли. Кто бы из мужчин удержался? Это мы, женщины, можем любить Брэда Питта чисто гипотетически. Если бы этот Питт вдруг спустился с экрана ко мне, я бы все равно Диме не изменила бы.

Но мужчины ведь устроены по-другому. Они путают фантазии и реальность, когда это касается секса. Иначе они бы не западали на девушек из глянцевых журналов и соцсетей, которые в будний день одеты, как Красная Шапочка из эротических фантазий волка. Они бы понимали, что это игра. Это понарошку. Их заманивают.

Ну не может женщина двадцать четыре часа в сутки быть красивой. Как Ким Кардашьян, которая постит фото из постели ночью в полном макияже. Не может быть, чтобы ей было удобно ходить за покупками в босоножках из двух ремешков на каблуках пятнадцать сантиметров, в мини-юбке и при полном макияже, который делают два часа. А мужчины ведутся на яркую обертку. У меня нет этого фантика из золота и французской фольги. И никогда не будет. Зато Адель точно не умеет или не хочет жарить котлеты. Разве это справедливо, что котлеты у меня, а круассаны на балкончике с витой решеткой у нее?

Платон

Она пришла ровно в девять. Стройная, в узкой черной юбке и светлом полупальто. Волосы собраны в строгий узел. На лице — решимость и то самое сложное выражение лица, которое он увидел там, в кафе «Ван Гог». Гамма чувств: тревога, опасение, скрытая боль и нерв.

— Доброе утро, Надя! Пойдёмте, я вам всё здесь покажу, — Платон повел ее по галерее, незаметно глядя на часы.

Мамикон опаздывал. Первые два зала они прошли почти бегом. В третьем зале Платон остановился. Надя оглянулась. Зал был темным, без окон.

— Сегодня вечером здесь будет выставка художника, которого никогда и никто не видел. Ну кроме меня, конечно. Он прячется от мира. Но его работы уже очень ценятся коллекционерами, хотя он недавно начал писать.

— Я ничего не вижу, — пожала плечами Надя.

Платон зажег светильник на стене. Картины были расставлены вдоль стен.

— Я хочу, чтобы вы продумали, как лучше их развесить. Дам двух помощников. Они сделают всю грубую работу, а вам, Надя, нужно продумать экспозицию. Порядок расположения работ — это очень важно.

Надя подошла к самой большой картине, которая стояла в углу возле светильника, и наклонилась, всматриваясь в полотно.

— Неужели за это платят большие деньги? — улыбнулась она. — Или я просто не понимаю в живописи. Что здесь такого особенного? Красная Шапочка на полянке гладит то ли лисенка, то ли волчонка. Мило, но ничего особенного.

— А так? — Платон подошел к картине, выключил светильник и снова включил, но на этот раз в ультрафиолетом режиме.

За спиной Красной Шапочки появилась огромная тень волка.

— Страшно, — зябко поежилась Надя. — Сразу смысл поменялся. Она такая беззаботная. И вроде всё у нее хорошо. Но она еще не знает, что над ней уже нависла угроза. Как в жизни: мы утром встаем и не подозреваем, какая беда ждет нас сегодня.

Платон застыл, удивленно глядя на нее. Как просто и мудро она описала весь тот скрытый смысл, который художник вложил в свою работу. Как тонко она это почувствовала! Откуда? Простая девушка, ничего не понимающая в искусстве, оказалась умнее, чем многие искусствоведы.

— Вы правы. Этот трюк позволяет одному и тому же полотну рассказывать целых две истории. Ведь из-за специфики краски и техники художника отсутствие и присутствие света очень сильно преображают его содержание.

— Поразительно! — прошептала Надя, продолжая, как завороженная, смотреть на картину.

— Пойдемте, я покажу ваше рабочее место, — Платон привёл ее в офис.

Маленькая уютная комната секретаря располагалась перед дверью его кабинета. На стеклянном столе стоял компьютер.

— Кресло удобное, — Платон сел в черное крутящееся кресло. — Сам проверял. С компьютером дружите?

— Да, — ответила она. — Знаю все офисные программы.

— Откуда? Вы, кажется, занимались пошивом?

— Сама освоила. Сегодня без компьютеров никуда. И мне приходилось много переписываться с разными клиниками. У меня особенный ребенок, поэтому еще выучила английский. Со словарем, конечно.

— Понимаю, — вежливо кивнул он. — Сейчас вам нужно проверить список гостей и продумать экспозицию выставки. Также нужно проверить все страховые полисы. Картины застрахованы на крупную сумму.

Надя села в кресло у стола, повертела в руках чёрный стеклянный стаканчик с ручками и вдруг спросила:

— А что случилось с предыдущей помощницей? Она уволилась?

— Можно и так сказать. Это была моя бывшая жена. Она вышла из бизнеса. Вы позволите? — он прикоснулся к ее волосам.

Она вздрогнула, невольно отстранилась, но тут же взяла себя в руки и прошептала:

— Дда.

Платон вытащил из прически шпильки, распустил ее волосы. Небрежно роняя пряди, собрал их в корону на голове и заколол шпильками. Это было странное ощущение. Она терпеливо сидела, не двигалась, полностью отдалась его рукам. Но Платон видел, как напряжена ее шея. Как подрагивают ресницы и губы. Ее волосы упоительно пахли травами. И он с трудом подавил желание зарыться в них лицом.

— Так гораздо лучше, — улыбнулся Платон. — Поверьте на слово художнику. Низкий узел вам не идет. Волосы нужно поднимать. Я вас не обидел?

— Нет, — покачала головой она. — Совсем нет.

— Доброе утро! — в кабинет, улыбаясь, зашел Мамикон. — Вай! — он прижал руки к груди и восхищенно поцокал языком. — А ты, Платон-джан, времени даром не теряешь. Вай, апрес! Молодец какой! Такую красивую девочку привел! Как сольнышко пришло в этот собачий холод в эту вашу Москву!

— Надя, вы не приготовите нам кофе, если не сложно? — попросил Платон. — Кофемашина в кухне, из вашего кабинета направо. И себя не забудьте, пожалуйста. Там в холодильнике фрукты, соки — всё в вашем распоряжении. Не стесняйтесь.

— Конечно, приготовлю, — кивнула она. — Спасибо!

Мужчины зашли в кабинет.

— Слушай, Ван Гог-джан, я, конечно, понимаю что у вас, художников, особый взгляд, но нужно чтобы и другие что-то увидели, — проворчал Мамикон, устраиваясь в кресле возле стола. — Она хорошенькая очень, фигурка ладная, всё на месте. Так бы к сердцу и прижал! Фрукты бы принес, туда-сюда покушать. Цветочки тоже, на тебе, сольнышко. Но она не модель! — он сложил пальцы щепотью и потряс ими перед носом Платона. — Вернее, не та модель, что нам нужна.

— Серьезно? — улыбнулся Платон. — А теперь следи за руками, — он встал, выключил свет, достал из ящика стола свечу и зажег ее. — Кстати, не забудь, о чем я тебя вчера предупреждал, Мамик. Сердце свое держи от нее подальше. Другие органы — тем более.

— Вай, какой ты нудный, слушай! — скривился Мамикон. — Сухарь-крекер-бублик этот твердый, сушька. Дырка у ней, как твое сердце пустое. Ветер в нем свистит. Сам не живешь, и другим не даешь.

— Можно? — Надя зашла в кабинет, держа на вытянутых руках поднос с кофе. — Ой, как здесь темно! — она осторожно пошла к столу. — Что-то с электричеством?

— Нет, все в порядке, — объяснил Платон. — Мы готовим выставку стеклянной скульптуры, которая будет проходить при свечах. Так хочет скульптор. Сейчас выставки в темноте и при особом освещении — это модный тренд. Вот прикидываем, как и что. Кстати, завтра закажите, пожалуйста, свечи и канделябры.

— Это потому что они рисовать не умеют, — заметил Мамикон. — Я тоже две закоручки на бумаге нарисую, свет выключу и скажу, что это одинокий барашек в горах заблудилься. Маму его я кушал! Кто не согласен — тот осел и ничего не понимает в искусстве.

Надя засмеялась, наклонилась, поставила поднос на стол, взяла чашку и поставила перед Мамиконом.

— Вам с сахаром? — спросила она и повернулась к нему.

— Вай! — Мамикон замер, удивленно глядя на нее.

Надя растерялась и перевела вопросительный взгляд на Платона.

— Все в порядке? — спросила она.

— Все отлично, — улыбнулся Платон. — Надя, займитесь, пожалуйста, списком гостей. Обзвоните всех и спросите: будут ли они сегодня вечером на выставке? Если кто-то из них не собирается, то на их место возьмите тех, кто помечен галочками в дополнительном резервном списке.

— Хорошо. Сейчас сделаю, — Надя поспешно вышла.

— Ты чертов гений! — восхитился Мамикон. — Как ты это вообще рассмотрел?

— Совершенно случайно, — улыбнулся Платон. — Есть такие женщины, чья красота не видна вот так сразу. Их нужно увидеть под особым ракурсом. Если правильно все сделать, то может прокатить.

— Мы срубим нереальное бабло и вызовем дикий фурор! — Мамикон вскочил и взволнованно зашагал по кабинету.

— Вряд ли, — покачал головой Платон. — Это я про фурор, не про деньги. Такое нельзя выставлять открыто. Наследники тщательно следят за всем, что происходит в этой области. Нас засудят. Аукцион будет тайный. Закрытые торги для особых ценителей.

— Не понимаю! — Мамикон нервно пригладил шевелюру. — В чем смысл тратить такие дикие бабки, если никому нельзя показать? Это все равно что купить «Ламборгини» и поставить в сарай. И еще и тряпками прикрыть. Чтобы никто не заметил и глаза свои не выколол от зависти.

— А в этом ты не прав, — Платон отхлебнул кофе. — Есть особая порода коллекционеров, которые наслаждаются тем, что владеют чем-то особым, чего никто не видит и чего ни у кого нет. Они себя не афишируют. Но главные бабки крутятся у них. Конечно, в таком случае при покупке используют сразу несколько групп адвокатов. Одни юристы представляют других юристов, и никто не знает, как выглядит владелец шедевра. Но все абсолютно адвокаты под страхом смерти не признаются, кто покупатель. Европейские законы ревностно хранят эту тайну. Правда, есть другой нюанс: подлинность картины потом очень сложно доказать. Вспомни историю картины Леонардо да Винчи “Спаситель мира”. Долгие годы картина считалась утраченной, а когда наконец нашлась, её подлинность не признавали годами. Потому что несколько сотен лет картина находилась в частной коллекции и никто не знал, у кого. После долгих лет экспертиз и судебных разбирательств картину признали подлинником. В 2017 году аукционный дом “Кристис” всё-таки назвал “Спасителя мира” последним произведением да Винчи, которое отдается в частные руки. Потому что остальные принадлежат музеям. Картина была продана шейху из Саудовский Аравии за 450 миллионов долларов.

— Мы столько не срубим, — покачал головой Мамикон.

— Столько нет, — согласился Платон. — Но учитывая стоимость прототипа, пару сотен миллионов долларов сделаем.

Он отхлебнул кофе и подумал: «А тебе я приготовлю особый сюрприз. И избавлюсь от тебя навсегда. Но тебе этого пока лучше не знать, дорогой дядя Мамикон».

Надя

Сидя у компьютера в своем закутке, который гордо именовался кабинетом, я себя чувствовала, как та Красная Шапочка с картины анонимного художника там, в темном зале. При дневном свете это просто работа. Но я знала, что тень волка уже нависла надо мной. И что в ночное время Платон не будет так деликатен. Наверняка, потребует свое. И медлить не будет. Странно, что я не плачу, когда думаю об этом. Ведь должна же быть гадливость. Чувство вины. Но ничего этого нет. Просто я так устала, что мне уже все равно. Куда-то плыву, лишь бы выплыть. Лишь бы не оставаться в этом болоте, в которое превратилась моя жизнь и жизнь моего сына.

Я разбирала документы. Электронная почта была забита письмами. Арт-дилеры из всех стран мира просили подтверждения, присылали предложения и приглашения на аукционы. «Сотбис», «Кристиc» — самые знаменитые торги. У меня закружилась голова от сумм, которыми с легкостью оперировал Платон. На половину этих денег можно было несколько лет содержать весь городок, в котором я родилась

Я знала, что произведения искусства — это дорого. Но не думала, что настолько. Очень много писем было от фирм, обеспечивающих безопасность и от страховых компаний.

— Справляетесь? — Платон вышел из кабинета и подошёл ко мне. — Все понятно? Английский? Офисные программы?

На его лице было написано фальшивое участие. И меня вдруг охватила злость. Этот блестящий московский барин смотрел на меня, как на насекомое. Простушка из маленького городка. Еще и портниха. Значит, во всем этом не разберусь. Может быть, и не разобралась бы, если бы не Сережа. Ради него пришлось научиться вести переговоры, пользоваться факсами, сканерами, офисными программами, электронной почтой. Выучить английский, чтобы переписываться с клиниками и центрами реабилитации и развития. Как я плакала от бессилия над всеми этими горами писем, документов, результатов обследований! Мне казалось, что я никогда не научусь и меня просто похоронят в этой бумажной могиле. По ночам сидела. Потому что дни были плотно заняты уходом за сыночком и работой в ателье. Бывало, уложу его спать и не знаю, куда раньше бросаться: шить, убирать, готовить или с документами сидеть? А спать так хотелось, что глаза слипались. Гляну в окно — там все окна темные. Только у меня свет везде горит. Как в сказке про Буратино: «Весь мир давно спал, а в стране дураков еще кипела работа». Спасибо, что Соломоновна помогала. Приедет вечером после работы, мне заказы привезти или забрать, чтобы я сама на дорогу время и силы не тратила. Посмотрит на меня и говорит:

— Шкильда, мои цурэс, то есть, неприятности, выглядят лучше, чем ты. Спать иди! Я сказала: бэз возражений! Потому что ты мне делаешь нервы одним своим бледным видом. У меня пропадает аппетит и я худею прямо на глазах, шоб мы этого никогда не знали, и шоб это было у наших врагов.

И сама заказы доделывала. А потом еще и готовила мне по ночам. И стирала, и убирала. И чего она только не делала.

Барин смотрел на меня, ожидая ответа. Понятно, что Платон меня пригласил на работу не за мои способности. Мы оба взрослые люди и понимаем, что он от меня хочет. Но зачем же так явно? Жлоб московский! Его эта снисходительность напомнила мне, что мое место в его постели. Да, я к этому готова. Но не нужно это подчеркивать. Я тихо выдохнула. Он меня сильно злит. Не понимаю, почему. Нет, так нельзя. Успокойся, Надя. Иначе все твои планы пойдут прахом.

— Если вы не полагаетесь на мои профессиональные навыки, то зачем пригласили на работу? — не выдержала я и огрызнулась.

Это прозвучало чуть резче, чем мне хотелось.

Платон изогнул бровь и скупо улыбнулся:

— Я просто спросил. Хотел помочь.

— Благодарю, пока справляюсь. Если не справлюсь, то спрошу. Я не застенчивая.

— Вай-вай-вай! Что за шум, а драки нет? Он вас притесняет, этот капиталист? — Мамикон вышел из кабинета Платона и присел на краешек моего стола. — Наденька, скажите честно, и я его побью, как пролетариат стекла Зимнего Дворца.

Я улыбнулась. Мамикон был высокий и худой. Одет в очень дорогой костюм, на лацкане которого скромно темнела маленькая, вышитая вручную надпись: «Бриони». Густая грива была зачесана назад. В черной смоли волос местами серебрилась благородная седина. На вид ему было около сорока лет. И несмотря на его насмешливость, от него исходила сила и уверенность в себе. Он разговаривал медленно, чуть растягивая слова. И мне показалось, что его кавказский акцент — это часть игры. Простой кавказец никогда не скажет про пролетариат и Зимний дворец. Он играл, прикидывался простачком, понимая какого поведения от него ждут. И ему явно нравилась эта игра.

Внешне он очень напоминал Тото Кутуньо: такая же элегантная и тщательно продуманная небрежность в одежде, роскошная грива и чуть хриплый голос. Полуулыбка и насмешливые глаза.