Глава 13. Искусство молчания и другие таланты
Я не дуюсь. Я просто молчу. Это разные вещи. Молчание - это осознанный выбор взрослого человека, который не хочет говорить лишнего. Это зрелость. Это мудрость. Я очень мудрая уже третий день.
День первый.
Утро. Макс варит кофе в турке. Я захожу, иду заварить чай. Он говорит «доброе утро». Я говорю «угу». Это нормально. Люди говорят «угу» по утрам. Не всегда же встаешь с «той ноги».
- Чая еще хватает? - спрашивает.
- Нормально.
- Это «да» или «нет»?
- Это «нормально».
Он смотрит на меня секунду.
- Закажу еще.
- Спасибо, - говорю я.
- Угу, - говорит он.
Я смотрю на него. Он смотрит в турку. Это была шутка? Он пошутил? Макс Зацепин - владелец «Grand Soleil», человек с платком и идеальной укладкой - только что ответил мне «угу»? Вот это дела!
День первый, вечер.
Макс смотрит что-то по телевизору - я не слежу что, просто фон. Сижу с книгой на другом конце дивана. Читаю. Точнее, смотрю в буквы и думаю про свое. Он кладет пульт на правый подлокотник. Всегда на правый - я уже заметила. Это у него как правило: телефон всегда в левом кармане, ключи всегда на крючке у двери, пульт всегда справа.
Он встает - налить воды. Я смотрю на пульт. Встаю. Беру. Кладу на левый подлокотник. Сажусь обратно. Открываю книгу. Макс возвращается. Садится. Смотрит на правый подлокотник. Потом на левый. Берет пульт. Кладет на правый.
Молча.
Я читаю. Он смотрит телевизор. Через двадцать минут он снова встает - приспичило видимо прогулться кое-куда. Я беру пульт. Кладу на левый. Он возвращается. Садится. Смотрит на левый подлокотник. На правый. Берет пульт. Кладет на правый. По-прежнему молча.
Я читаю одну и ту же страницу уже полчаса.
День второй.
Я прихожу домой из студии раньше обычного. На кухне - записка. Макс пишет от руки. Вот ровно как на той – первой визитке. Ровный, четкий почерк, никаких смс если можно обойтись бумагой.
«Буду поздно. Встреча до девяти».
Я смотрю на записку. Кладу на место. Иду к плющу. Проверяю листья. Все в порядке - плющ дотянулся до второй стены, я подвязала новую веревочку в прошлую среду.
- Как ты? - говорю я ему.
Плющ молчит.
- Правильно, - говорю я. - Молчание - золото.
Иду в комнату. Сажусь на диван. Смотрю на правый подлокотник. Пульт лежит на месте - справа. Четкий, ровный, как все у Макса. Я беру его. Кладу на левый. Встаю. Иду на кухню ставить чайник.
«Справа он кладет. Всегда справа. Как будто так и должно быть. Как будто все в его мире стоит именно там, где он решил, и никто не смеет трогать».
Вика небось тоже всегда клала справа.
- Стоп, - говорю я себе. - Не надо.
Чайник закипает.
День третий.
Я сижу с книгой. Он приходит с работы, раздевается, идет в комнату. Берет пульт - с левого подлокотника. Смотрит на него секунду. Кладет на правый. Садится.
- Соня.
- Что.
- Ты перекладываешь пульт.
- Случайно.
- Три дня подряд.
- Я на него облокачиваюсь. Он мешает.
- Ты облокачиваешься на подлокотник?
- Да.
- Нет. Ты всегда сидишь в углу дивана.
Я переворачиваю страницу.
- Соня.
- Что.
- Ты злишься.
- Нет.
- Три дня «все нормально» - это не нормально.
- Макс, - говорю я с улыбкой, которая у меня получается очень спокойной и очень взрослой, - я просто немного устала. Работа, переезд, бабушка… скоро. Все накопилось. Ничего личного.
Он смотрит на меня. Молчит и вздыхает. Вздыхает и молчит.
- Хорошо, - говорит он наконец.
Берет пульт. Кладет на правый подлокотник. Включает телевизор. Я читаю. Он смотрит. Через десять минут он встает за телефоном. Я смотрю на пульт. Не трогаю.
- Достаточно, - говорю я себе. - Хватит.
Он возвращается. Садится. Смотрит на пульт - справа, на месте. Потом на меня. Ничего не говорит. Но вздыхать перестает.
На четвертый день я прихожу домой и обнаруживаю, что мои горшки переехали. Не все - только три, что стояли на подоконнике в комнате. Переехали на кухонный подоконник - тот, который смотрит на юг. Там больше солнца. Я сама думала их туда поставить, но все время забывала.
Рядом - записка.
«Здесь светлее».
Три слова. Ровный почерк. Я стою и смотрю на горшки. На записку. На горшки снова. Потом иду в комнату. Сажусь на диван. Смотрю в потолок.
«Он передвинул горшки, - думаю я. - Потому что там светлее. Просто так. Без просьбы. Заметил и сделал».
Это нечестно. Я перекладываю его пульт, а он передвигает мои горшки.
«Мы оба идиоты, - думаю я. - Но он идиот добрее».
Вечером звонит Катя - как чувствует.
- Ну? - говорит она вместо приветствия.
- Что «ну»?
- Что у вас там?
- Нормально.
- Так…
- Да правда, нормально!
- Соня. Я тебя знаю всю жизнь. Если ты говоришь «нормально», значит ты придумала себе проблему.
- Это не я придумала, - вздыхаю.
- Рассказывай, - почти приказ.
Я рассказываю. Про ужин. Про Вику. Про очень мило. Про жалюзи на его лице. Про три дня молчания, пульт и горшки. Катя слушает. Не перебивает - это она умеет, когда надо. Потом говорит:
- Ты... ревнуешь?
- Я не ревную.
- Соня.
- Я злюсь. Это другое.
- Это одно и то же.
- Катя, это принципиально разные вещи - злиться на человека и...
- И что?
- И... не злиться.
- Блестящая аргументация.
- Катя…
- Соня! - рявкает. - Ты три дня перекладываешь его пульт. Ты разговариваешь с плющом. Ты пересказываешь мне про горшки таким голосом, как будто это важно.
- Это важно, - говорю я. - Потому что это странно. Он просто взял и...
- Позаботился.
Я замолкаю.
- Это не «странно», - говорит Катя. - Это «приятно». Ты просто не умеешь, когда приятно без предупреждения.
Я смотрю в потолок. Белый. Чистый. Без Африки.
- Катя, - говорю я.
- Что.
- Он закрылся, когда я спросила про нее.
- Может, есть причина.
- Или он до сих пор...
- Или не до сих пор. Ты спрашивала нормально?
- Я спросила кто она. Он сказал «бывшая». Я сказала «поняла». Он сказал «что ты поняла». Я сказала «ничего».
- Соня, - Катя вздыхает, - это не разговор. Это перестрелка в темноте.
- Я не умею по-другому.
- Умеешь. Ты просто боишься.
- Он передвинул горшки, - говорю я тихо.
- Да.
- Туда, куда я сама хотела их поставить.
- Да.
- Он не знал, что я хотела.
- Догадался, - говорит Катя. - Смотрел и понял.
Я смотрю на южный подоконник из комнаты. Оттуда, где я сижу, видно три горшка - на солнце, все три. Фиалки уже тянутся.
- Я не ревную, - говорю я.
- Хорошо.
- Это просто гормоны и совместный быт.
- Конечно.
- Катя.
- Что.
- Заткнись.
Она смеется. Я бросаю трубку. Сижу еще минуту. Потом встаю, иду в комнату, беру пульт с левого подлокотника - я переложила его машинально, пока разговаривала - и кладу на правый.
Вечером Макс приходит в половину девятого. Я сижу с чаем и ноутбуком - разбираю заказы на следующую неделю. Он раздевается, проходит в комнату, видит пульт на месте - справа, там, где должен быть. Ничего не говорит.
Идет на кухню. Ставит турку.
- Ужинал? - спрашиваю я.
- Нет.
- Есть суп. Я сварила.
Он оборачивается. Смотрит на меня вытаращенными глазами.
- Ты сварила суп.
- Я варила себе. Но сварила на двоих. Это просто арифметика.
- Спасибо.
- Не благодари. Там лавровый лист, если не любишь - вылови.
- Я люблю лавровый лист.
- Хорошо.
Он наливает суп. Садится. Ест. И это странно напоминает нормальный вечер. Обычный. Как будто так и должно быть. Я закрываю ноутбук.
- Макс.
- Что.
- Горшки. Спасибо.
Он поднимает взгляд.
- Там правда светлее.
- Я знаю. Я сама думала, просто...
- Забывала.
- Откуда ты...
- Ты каждый раз смотришь на них утром. Потом на южное окно. Потом снова на них. Это несложно посчитать.
Я смотрю на него.
«Смотрел и понял», - говорит в голове Катя.
- Ладно, - говорю я.
- Ладно?
- Ладно в значении: я слышу. И... пульт я перекладывала специально.
Вздыхает.
- Я знаю, - говорит он.
- И ты молчал три дня.
- Ты бы отрицала.
- Я бы отрицала, - соглашаюсь я.
Мы смотрим друг на друга. И кажется, что тучи расходятся и то напряжение, которое я три дня копила и прятала, начинает отпускать. Но тут у Макса в кармане вибрирует телефон.
Он смотрит на экран. Берет.
- Привет. - Пауза. - Когда? - Еще пауза. - Понял. Пока не знаю. Перезвоню.
Кладет телефон. Я делаю вид, что смотрю в ноутбук.
- Рабочее? - бурчу.
- Нет. Вика.
Я закусываю губу, продолжая пялиться в экран и при этом чувствуя его пристальный взгляд.
- Соня?
Молчу. Не смотрю.
- Поняяяятно, - тянет. Ну что же. Наверное, нам все же стоит с тобой это обсудить…