Глава 7. Молоко, мерки и боевое крещение

Я просто нажала кнопку. Одну. Кнопку.

Ту, на которой нарисована пенка. Ну я так подумала – что это пенка, но если честно, особо не всматривалась. И в ту же секунду кофемашина издала звук, похожий на боевой клич, и выстрелила. Белой белой, горячей, абсолютно безжалостной струей молока.

По столешнице. По стене. По моей футболке. По потолку - как, каким образом, физика, объясните мне?

Я стою и смотрю на это секунду. Потом начинаю орать.

- А-а-а! Выключи! Где выключается! Макс!

Молоко не останавливается. Я бросаюсь к машине, нажимаю все кнопки подряд - молоко меняет направление, теперь оно летит влево, на холодильник. Я нажимаю еще - оно летит вправо.

- Не трогай кнопки!

Макс возникает в дверях. С видом человека, который абсолютно не готов к тому что сейчас происходит у него на кухне. Ни психологически, ни морально. Два шага – и он жмет одну кнопку - ту, которую я почему-то ни разу не тронула. Молоко останавливается.

Тишина. Только со столешницы капает на пол. Кап. Кап. Кап.

- Я же просил, - почти рычит, - Не трогать кофемашину.

- Я просто хотела сделать кофе! - я обвожу рукой кухню. - Вот, сделала.

Он смотрит на меня. На белую каплю у меня на носу. На потолок.

- Людмила Степановна приходит через двадцать минут, - говорит он.

- Я знаю!

- Бабушка сказала встретить ее как полагается.

- Я знаю!!

- Вся кухня в молоке.

- Макс, - говорю я очень спокойно. - Если ты сейчас не прекратишь говорить очевидные вещи, я тебя убью, а труп сдам бабушке. Она найдет, чем меня вознаградить.

- Сейчас принесу тряпку.

Разворачивается.

- И ведро! – ору я ему в спину.

Двадцать минут - это очень мало, когда кухня выглядит как место преступления, где жертва - молоко.

Мы носимся вдвоем: я тру столешницу, Макс отмывает стену, я залезаю на табуретку с тряпкой и тянусь к потолку, табуретка едет, Макс ловит меня за талию - автоматически, не думая - и мы секунду стоим так: я на цыпочках, он держит, оба смотрим на молочное пятно над головой.

- Достала? - спрашивает он.

- Почти, - говорю я.

Голос почему-то получается тише, чем нужно. Он отпускает. Я слезаю. Мы оба делаем вид, что ничего не было, и продолжаем тереть.

В 10:00 ровно звонит домофон.

Я смотрю на кухню. Кухня в целом чистая. Если не смотреть на угол за холодильником. И на плафон лампы. И на мою футболку, которую мне не на что поменять.

- Нормально, - окидывает взглядом.

- Ты врешь.

- Ща футболку дам какую-нибудь...

Людмила Степановна оказывается неожиданностью. Я ожидала - не знаю - копию бабушки. Такой же взгляд-рентген, такую же жемчужную нитку и приговор в конце. Но Людмила Степановна маленькая, круглая, в мягком сером кардигане и с таким лицом, как будто она уже видела все и давно перестала удивляться, но при этом не перестала сочувствовать.

Она входит. Оглядывает меня. Что-то в ее взгляде теплеет.

- Добрый день, Соня, - голос смешливый. - Я Людмила Степановна. Не бойтесь, я не кусаюсь.

- В отличие от некоторых? - вырывается у меня.

Она смотрит на меня секунду. Потом улыбается - быстро, почти незаметно.

- Нина Аркадьевна - человек со своими представлениями о мире, - говорит она дипломатично. - Я шью для нее двадцать лет. Я понимаю, каково это - попасть в ее орбиту.

- Это вы еще мягко сказали.

Макс, стоящий в дверях, делает вид, что изучает собственные руки.

- Ну, - говорит Людмила Степановна, разворачивая сантиметр. - Приступим. Встаньте сюда, руки - вот так.

Она работает быстро и аккуратно, приговаривая что-то себе под нос - цифры, пометки, «хорошая линия плеч», «талия - отлично», «бедра - чудесно, настоящее». Последнее звучит как будто в сравнении с чем-то ненастоящим, но я решаю не уточнять.

- Платье будет простым, - говорит она, записывая. - Нина Аркадьевна хочет кружево, но я вижу вас в чем-то другом. Посмотрим.

- Вы спорите с ней? - я смотрю на нее с уважением.

- Иногда, - она снова улыбается. - Когда я права.

- И часто вы правы?

- Почти всегда. Она просто не всегда это признает сразу.

Я смотрю на Людмилу Степановну с чувством, близким к любви.

- Вам кофе? - спрашиваю я. - Или чай? Бабушка сказала...

- Ничего, спасибо, - говорит она, сматывая сантиметр. - Я ненадолго, у меня еще три примерки до обеда.

Я выдыхаю. Физически. Плечи опускаются, легкие расправляются, где-то внутри отпускает что-то, что сжималось последние полчаса.

Людмила Степановна смотрит на меня. Потом на Макса. Потом снова на меня.

- Вы справитесь, - говорит она тихо. Не про платье. Это явно не про платье.

Собирает сумку. Уходит.

Мы с Максом стоим в коридоре. За окном - обычное московское утро. Серое, спокойное. Во дворе кто-то выгуливает собаку.

- Чай? - говорю я.

- Кофе.

- Кофемашину я больше не трогаю.

- Разумно.

- Научишь?

Он смотрит на меня.

- Потом.

Мы идем на кухню. Он варит кофе - руками, в турке, пока я завариваю свой чай. Садимся. Я грею руки о кружку. Смотрю на него.

- Макс.

- Что.

- Почему ты один?

Он поднимает взгляд.

- В смысле?

- В прямом. Тебе двадцать восемь. Ты... - я обвожу рукой пространство. - Ну, ты. Успешный, умный. Кофе вон умеешь варить в турке. Почему один?

Он молчит. Пьет кофе. Смотрит в окно.

- Занят был, - говорит наконец.

- Макс.

- Что.

- Это отговорка, а не ответ.

Он смотрит на меня. С тем выражением - номер три, «я не понимаю, как ты устроена» - но сейчас в нем что-то еще. Что-то, что он взвешивает, выпускать или нет.

- Мне говорили, - произносит он наконец, - что я умею быть рядом, но не умею быть близко.

- И что ты ответил?

- Что не понимаю разницы.

- А сейчас понимаешь?

Опускает глаза. Морщится.

- Немного, - бурчит.

Это, по всей видимости, очень много - для него. Я киваю. Не давлю. Просто пью чай. Через минуту он говорит:

- Ромашковый?

- Угу.

- Хорошо, что заказал.

Я смотрю на него. Он смотрит в кружку.

- Да, спасибо, - говорю я тихо.

Он пожимает плечом. Одним. Как будто это мелочь. Но кладет руку на стол. Просто так. Ни к чему. Рядом с моей. Я не трогаю. Но и свою не убираю.

В кармане его джинсов вибрирует телефон. Он достает, смотрит на экран. Лицо меняется - становится темнее, как будто кто-то закрыл жалюзи.

- Бабушка, - говорит он.

- Уже?

- Людмила Степановна позвонила ей, как только вышла.

- Серьезно?

- Нет, шучу.

Он берет трубку.

- Да, бабуля. - Пауза. - Да, познакомились. - Пауза длиннее. - В субботу? - Он смотрит на меня. Я делаю большие глаза. - Хорошо. Будем.

Кладет телефон.

- Надо поехать, - говорит он. – Семейный сбор на выходные.

- Оба дня?

- Да.

- Кошмар.

- Без вариантов.

«Интересно, а если я сейчас скажу нет?» - пролетает мысль.