Глава 8. Вся семья - это диагноз

В субботу утром Макс заезжает за мной, и мы грузимся в машину. Я беру: сумку с вещами, кактус - он зацвел, я не оставлю его одного - и коробку печенья, потому что мама всегда говорила: в чужой дом без угощения не ходят.

Макс смотрит на кактус.

- Зачем он?

- Он цветет. Ему нужен свежий воздух и моральная поддержка.

- Это кактус.

- Это живое существо. Грузи.

Кактус едет на заднем сиденье. Макс едет с видом человека, который переосмысляет свои решения. Дорога занимает сорок минут. Первые двадцать мы молчим. Потом Макс говорит:

- Дядя Слава приехал.

- Это хорошо или плохо?

- Зависит от того, с которой по счету рюмки.

- И кузен Дима с женой Леной. Лена - нормальная. Дима будет рассказывать про инвестиции.

- Весь вечер?

- Пока его не остановят.

- А дети?

- Трое. Погодки. Семь, восемь, девять лет.

- Ого!

- Ага...

Я смотрю в окно на мелькающие сосны.

- Макс.

- Что.

- Ты в порядке?

Пауза.

- Да.

- Ты барабанишь пальцем по рулю.

Он убирает руку.

- Просто давно не собирались все вместе, - говорит он ровно.

Я смотрю на него. На этот профиль - закрытый, правильный. На то, как он смотрит на дорогу чуть напряженнее, чем нужно.

"Понятно", - думаю я. И ничего не говорю. Просто включаю радио - негромко, фоном. Он не выключает.

Дом встречает нас шумом еще на подъездной дорожке. Трое детей носятся по саду с воплями, которые, судя по интонации, одновременно означают и радость, и войну. Дядя Слава стоит на крыльце с бокалом и широко разведенными объятиями.

- Максимка! - гремит он. - Наконец-то! И невесту привез, смотри-ка!

Он обнимает Макса так, что тот на секунду исчезает. Потом переключается на меня.

- Соня! - говорит дядя Слава с таким видом, будто мы знакомы сто лет. - Слышал про тебя! Бабуля звонила, говорила - необычная девушка.

- Она именно так и сказала? - уточняю я.

- Ну... - он чуть мнется. - Примерно так.

- Простите, - говорю я, - в каком именно месте «необычная» превращается в «не то, что я ожидала»?

Он смеется - громко, от души.

- Она мне нравится, - сообщает он Максу. - Оставляй.

Дом внутри - другой, чем при первом визите.

Тогда он был музеем. Сейчас он живой: детские куртки на перилах, запах еды из кухни, женский голос (это жена дяди Славы тетя Рита - шепчет Макс) где-то наверху, звон посуды, бубнеж телевизора из гостиной. Бабушка стоит в центре всего этого абсолютно невозмутимо - как капитан на мостике корабля, где команда сошла с ума, но курс выдерживается.

Она смотрит на меня. Я смотрю на нее.

- Соня, - говорит она.

- Нина Аркадьевна, - говорю я. - Мы привезли печенье.

Она смотрит на коробку. Потом на кактус в моих руках.

- Это что?

- Это Вася, - говорю я. - Он цветет. Я не могла оставить его одного.

Бабушка смотрит на Васю. Потом на меня.

- Поставь в теплицу, - говорит она наконец. - Там ему будет хорошо.

Это вроде не уступка. Но и не отказ. И я считаю это победой.

День идет по нарастающей.

Обед - большой, шумный, с тостами, с историями, с детьми, которые три раза роняют что-нибудь и один раз - Диму. Дядя Слава рассказывает историю про то, как Макс в двенадцать лет случайно покрасил бабушкину кошку в болотный цвет. Макс смотрит в тарелку с выражением человека, который прожил бы счастливо без этого воспоминания.

- Болотный? - переспрашиваю я.

- Полностью, - подтверждает дядя Слава. - Акриловой краской. Три дня оттирали.

- Это был эксперимент, - говорит Макс.

- Какой именно?

- По смешению цветов.

- Макс, - говорю я, - это самое человеческое, что я о тебе узнала.

За столом смеются. Он смотрит на меня - как будто бы даже с теплотой. После обеда младший ребенок кузена Димы - Мишка, семь лет, вихрастый - тащит меня за руку:

- Тетя Соня, пойдем черепах смотреть!

Я иду. Макс, немного помедлив, идет следом. Бабушкин аквариум стоит в отдельной комнате - большой, на полстены, с камнями и водорослями. Три черепахи - неторопливые, спокойные, с умными маленькими глазами.

Мишка немедленно начинает им объяснять что-то важное, прижавшись носом к стеклу. Мы с Максом стоим рядом. Плечом к плечу. В доме шум, здесь - тихо.

- Смешные, - говорю я.

- Бабушка говорит, они умнее, чем кажутся.

- Это она про черепах или про всех людей?

Он смотрит на меня. И там опять... теплота? Мишка поворачивается к нам с видом эксперта:

- Та, которая большая - это Клавдия. Она главная. Правда, баб-Нин?

Бабушка стоит в дверях - я не слышала, как она вошла.

- Правда, - говорит она. Смотрит на нас двоих. - Клавдия всегда знает, что делает.

И я начинаю сомневаться, что она сейчас про черепаху.

Вечером - чай, карты, дядя Слава проигрывает всем подряд и обвиняет в этом геомагнитную бурю. Дети засыпают один за другим прямо в гостиной. Лена забирает их наверх. Дима наконец-то замолкает про инвестиции.

Хорошо. Неожиданно хорошо.

Я сижу на диване, Макс рядом - близко, потому что дядя Слава занял полдивана и двигаться некуда. Его плечо рядом с моим. Когда я смеюсь над очередной историей, я немного наклоняюсь к нему. Он не отодвигается.

В какой-то момент его рука оказывается на спинке дивана - за моей спиной. Не обнимает. Просто - там. Тетя Рита это замечает. Улыбается в чашку.

В одиннадцать бабушка объявляет отбой.

- Дима и Лена - в зеленой комнате. Дети в соседней, там три кровати. Слава с Ритой - в фиолетовой. - Она идет по коридору, раздавая комнаты как медали. - Максим и Соня - в голубой.

Я останавливаюсь.

- Нина Аркадьевна, - говорю я, - Макс говорил, что будет две комнаты…

- Соня, - говорит бабушка тоном, который не обсуждается. - Я не настолько консервативна, и понимаю, что люди, которые собрались пожениться, спят в одной кровати.

Она разворачивается и уходит. Я смотрю ей вслед. Потом смотрю на Макса. Макс смотрит на дверь в голубую комнату.

- Ты знал, что так будет, - говорю я тихо.

- Предполагал.

- И что теперь?

Он поворачивается, открывает дверь. Мы заглядываем внутрь.

Голубая комната - красивая. Высокие потолки, шторы до пола, старая деревянная мебель. Маленький столик, два кресла, шкаф.

И одна кровать.

Большая. Застеленная идеально - белое белье, четыре подушки, плед в ногах. На тумбочке - маленький букет. Ромашки.

Бабушка поставила ромашки.