Глава 24. Свет свечей и тени прошлого

Щелчок. И старая коммуналка погрузилась в абсолютную, чернильную темноту.

Вместе со светом мгновенно стих спасительный гул старенького холодильника, а батареи, которые и так едва справлялись с петербургской сыростью, начали стремительно остывать. Воцарилась глухая, звенящая тишина. Эдуард Сафонов не бросал слов на ветер — он перешел от угроз к действиям.

В темноте раздался глухой, тяжелый удар — Марк в ярости стукнул кулаком по стене.

— Марк... — осторожно позвала Лера.

— Я вызову полицию. А потом убью его, — прорычал хирург. В его голосе не осталось ничего от того сдержанного, холодного профессионала, которого Лера знала раньше. Это был голос загнанного в угол человека. Зазвенели ключи. — Собирай вещи. Быстро. Мы едем в гостиницу. Тебе нельзя здесь оставаться.

Свет от фонарика на его телефоне выхватил из мрака ее напряженное лицо. Лера прищурилась, шагнула навстречу ослепляющему лучу и решительно накрыла ладонью руку Марка, заставляя его опустить телефон.

— Никуда мы не поедем, — твердо сказала она. — Гостиница, переезды посреди ночи — это суета. Это именно то, чего он добивается: вымотать тебя перед завтрашней сложнейшей операцией. Чтобы у тебя дрогнула рука. Я не позволю этому случиться.

— Лера, здесь через час будет ледник. И нет воды.

— Значит, самое время вспомнить навыки выживания в полевых условиях. Стой здесь и глубоко дыши. Я сейчас.

Она исчезла в своей комнате, оставив Марка в растерянности. Спустя пару минут Лера вернулась, нагруженная, как вьючный мул. В руках она несла целую охапку разнокалиберных свечей — от толстых декоративных до тонких восковых, — а на плечах висели все пледы и одеяла, которые она только смогла найти.

Еще через десять минут посреди гостиной, прямо под молчаливой хрустальной люстрой, вырос настоящий лагерь. Лера расставила свечи на безопасном расстоянии, создав дрожащий, золотистый круг света. В центре она соорудила «гнездо» из диванных подушек и Маркового идеального графитового пледа. Завершающим штрихом стал пузатый термос с горячим чаем, который она, по счастливой случайности, заварила еще вечером.

— Добро пожаловать в вип-ложу, доктор Лебедев, — она похлопала по подушке рядом с собой. — Садись.

Марк тяжело выдохнул, опустился на пол и вытянул длинные ноги. Пламя свечей отбрасывало на его осунувшееся лицо резкие, подвижные тени. Он молчал, гипнотизируя взглядом крошечный огонек, и Лера видела, как ходят желваки на его скулах.

Она налила чай в крышку-чашку от термоса и молча вложила в его ледяные пальцы.

— Расскажи мне, — тихо попросила она, подтягивая колени к подбородку. — Пожалуйста.

Марк сделал глоток. Горячий чай с чабрецом немного снял напряжение в связках.

— Полгода назад на мой стол попал парень. Двадцать два года. Множественные травмы после аварии, — голос Марка звучал ровно, почти монотонно, но за этой сухостью скрывалась бездна боли. — Операция была тяжелой, но мы его вытащили. Я лично зашивал сосуды. Всё шло хорошо. А потом... потом анестезиолог ошибся с дозировкой препарата при выводе из наркоза. У парня остановилось сердце. Мы качали его сорок минут. Не спасли.

Лера инстинктивно подалась вперед, чувствуя, как сжимается ее собственное сердце.

— Этот анестезиолог — блестящий врач, мой наставник. У него за день до этого умерла жена, он был раздавлен, не спал двое суток, но заменить его было некем, — Марк горько усмехнулся. — Как старший хирург смены, я взял вину на себя. Подписал все протоколы. Меня отстранили, потом оправдали из-за недостатка доказательств прямой халатности, но отец парня — Сафонов — поклялся уничтожить меня. Он влиятельный человек. Он добился того, чтобы меня перевели на самую черновую работу, он разрушил мой брак... И я думал, что заслужил это. Потому что я был главным в той операционной.

Он замолчал и спрятал лицо в ладонях. Плечи Марка едва заметно дрогнули.

Лера не стала говорить банальных утешений. Не стала говорить, что он не виноват — он бы всё равно не поверил. Вместо этого она просто придвинулась вплотную, обняла его и прижалась щекой к его широкой спине.

За окном завывал пронзительный осенний ветер, бросая в стекла пригоршни колючего дождя. Коммуналка неумолимо остывала. Но здесь, на полу, в дрожащем свете десятка свечей, Лера чувствовала, как внутри распускается тихое, щемящее спокойствие. Это тепло, которым они сейчас делились, было словно спасительное эхо их сумасшедшего лета — того самого лета, которое так нелепо столкнуло их вместе на этой жилплощади, навсегда переплетя их судьбы.

Марк медленно опустил руки. Он повернулся, отставил чашку в сторону и привлек Леру к себе, зарываясь лицом в ее волосы.

— Завтра утром у меня операция на открытом сердце, — глухо прошептал он, обнимая ее так крепко, словно она была его единственным якорем в шторм. — Сложный порок. Я не имею права на ошибку.

— И ты ее не совершишь, — так же тихо, но с абсолютной, непререкаемой уверенностью ответила Лера, поглаживая его по спине. — Ты блестящий хирург. Ты спасаешь людей. А прошлое... прошлое мы оставим здесь, в темноте.

Она слегка отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза. В золотистом полумраке ее взгляд был полным любви и веры.

— Спи, Марк. Тебе нужны силы. Я буду рядом.

Он закрыл глаза, и впервые за долгие месяцы напряжение, сковывавшее его грудную клетку, начало отступать. Они легли прямо на полу, укрывшись всеми имеющимися пледами. Марк притянул Леру к груди, вдыхая запах ее шампуня, пока мерное биение ее сердца не убаюкало его, подарив долгожданный, исцеляющий сон.