Глава 11

Рука меня не слышит. Рука лежит, не дышит. Признаться честно, работать одной левой было то ещё приключение, а усугубляли ситуацию постоянные причитания Петровича. Жалостливый домовой проснулся чуть раньше положенного, увидел меня с висящей как макаронина рукой, и с тех пор решил помогать «бедному и убогому» мне.

— Да не геройствуй ты! — орал Петрович, в очередной раз отжимая меня от плиты, а потом тихо всхлипывая добавлял: — Бедненький ты мой инвалидик…

Короче говоря, вместо помощи домовой обидно обзывался и мешался под ногами. Плюс каждые пять минут на кухню забегала Джулия с вопросом, а не надо ли мне помочь.

— Давай я чего-нибудь сделаю, а⁈ Хочешь, картошку почищу⁈ Или лук⁈ Или…

— Вытащи визигу из осетра.

— Э-э-э…

— Я вытащу, Маринарыч! Не натруждайся, увечненький, сейчас всё будет!

Короче говоря, цирк без коней. И я не совсем понимаю, что раздражало меня больше — всё это ненужное участие моих близких или всё-таки нерабочая рука. Со временем, правда, у нас получилось сработаться. Но и тут проблема — как бы я не пытался углубиться в готовку и отвлечься, в голове крутился вопрос… что за сволочь меня прокляла? Круг подозреваемых широк, как глаза Джулии в приступе очередного приступа удивления, и конкретных догадок нет.

Обед отработали нормально, с некритичной задержкой по отдаче блюд — думаю, гости вообще не заметили подвоха. Ну а к вечеру, перед очередной волной, своим обществом меня решила одарить Анна Эдуардовна. Давно, к слову, её не видел…

— Это что такое? — нахмурилась сестра, заметив татуированную руку. А потом, как поняла, что я ей ещё и двигать не могу, озаботилась не на шутку: — А знаешь, я ведь уже видела нечто подобное.

— Серьёзно?

— Я тебе даже больше скажу, братик. Наши драгоценные родичи пытались выучить меня этой технике, и я кое-как сумела отмазаться, — Аня присмотрелась к татуировкам повнимательней. — Ты не представляешь, какой откат от этого заклинания… так что тому, кто это сделал, сейчас похуже чем тебе…

Я же ухватился хоть за какую-то информацию со стороны и попросил Аню рассказать всё, что она знает. В итоге нарвался на целый ностальгический рассказ:

— Лет четырнадцать мне было, — сестра задумалась. — Ну да, точно, четырнадцать. Родители тогда привели какого-то мужика и сказали, что теперь ещё и он будет меня учить. Как будто без него учителей не хватало… так вот: он должен был передать мне тайное знание. Одно из самых убийственных и безотказных заклинаний в мире. Чёрная…

— Метка, — кивнул я. — Продолжай, пожалуйста.

— Ага…

Короче говоря, сегодня я в очередной раз проникся к своим предкам. Ещё глубже, чем раньше, ага. Зная, как может аукнуться это заклинание для Ани, они всё равно решили её обучать запретным техникам. То есть их вовсе не смущало, что у родной дочери может вся жизнь под откос пойти.

И! Помимо прочего, я подивился находчивости сестры и тому, как элегантно она съехала с этой учёбы.

— Ну а что толку скандалить? — пожала плечами Аня. — Меня бы всё равно не послушали. Так что я этого мужика траванула. Нет учителя, как говорится, нету и знаний. Может помнишь, после этого наше поместье месяц в осаде было, секта за своего мстить явилась.

— Ах во-о-от оно что было…

— Ага. Месяц осады, а меня на два месяца посадили на хлеб, воду и двадцатичасовые тренировки. Да-а-а-а, — улыбнулась сестра. — Было время. Но к чему это я? На практике я к этой дряни даже прикасаться не хочу, но теорию всё равно запомнила. Так что чисто технически смогу выйти на того, кто поставил чёрную метку.

— Допустим, — кивнул я. — От меня что требуется?

— От тебя требуется остаточная энергия проклятия. Обычно такие вот расследования ведут постфактум, выясняя кто УБИЛ жертву. Но ты жив-здоров… представить себе не могу по какой причине. И именно поэтому должно быть попроще…

Аня попросила меня зарядить энергией метки что-нибудь так же, как я проворачиваю это с едой и позитивными эмоциями. Вот только не еду, а что-нибудь жидкое, мол, так ей проще будет фильтровать энергию. И первой попавшейся жидкостью стал облепиховый морс в пластиковой бутылочке, который мы раздавали в качестве комплимента к каждому заказу «с собой». После зарядки жидкость потемнела и цветом стала напоминать то ли бражку, то ли пригоревший биск, а то ли какую-то лютую химию для снятия металла с ржавчины… или наоборот?

— Отлично, — кивнула Аня и спрятала бутылку. — За ночь отфильтрую информацию и найду исполнителя.

— Чтобы проклятие снять?

— Э-э-э… нет, — сестра хохотнула. — Ты дурак что ли? Эту дрянь ни отменить, ни развеять. Но убить козла стоит пренепременно.

— Стой-стой-стой-стой… может, не надо?

— Что значит «не надо»?

— Да то и значит, Ань. Не надо никого убивать.

— Да у тебя же рука отсохла! — сестра аж на крик перешла.

— Одна, — уточнил я. — Вторая же есть. Я прекрасно справлюсь левой, плюс у правой чувствительность потихоньку возвращается. Глянь-ка! — тут я продемонстрировал, как могу шевелить мизинцем. — Ну? Видишь?

— Вижу-вижу…

— А убийство никому и никак не поможет.

Аня на какое-то время замолчала. Видно было, что хочет спорить и борется с собой.

— Поможет! — всё-таки не выдержала сестра и выдала план: — Смотри, как мы сделаем. Я найду этого негодяйского негодяя, и вместе с ним убью всех его родственников. Потом в ночи подвешу их всех на мосту Риальто и табличку рядом приколочу, мол, «они хотели проклясть Маринари». Как тебе?

— Ань…

— Что?

— Ну перебор же.

В итоге мне потребовалось минут двадцать, чтобы убедить её в нецелесообразности вырезания чьей-то семьи. Уповал в основном на то, что я ресторатор, а не мафиози, и на то, что Анна Эдуардовна с недавних пор тоже начала новую жизнь. В итоге сестра, конечно же, расстроилась, но согласилась никого не трогать. И даже слово мне дала.

После разговор перешёл в более мирное русло. Аня попросила приготовить ей любимое ризотто с мориками, расположилась за столиком, и не подумаешь сейчас, что передо мной сидела профессиональная убийца. И, к слову, об убийцах…

— Ань, а где Прохор-то?

— Я его на курсы повышения квалификации отправила, а то чё он, как лох.

Увы и ах, в этот момент Джулия приняла заказ с большого столика на восемь человек, и мне пришлось шуровать на кухню. Ну а когда я вернулся сестра уже ушла, так что уточнить какую именно квалификацию подтягивает Прохор мне было не суждено. Однако что-то мне подсказывает, что это вовсе не курсы сомелье.

— Да-а-а-а, — протянул я.

Оставшиеся часы до закрытия я отработал как обычно. Готовил, отдавал, изредка общался с гостями… но между делом, в паузах, забивался в уголок кухни, закрывал глаза, концентрировался и своими силами пытался восстановить руку. Прогонял через неё промышленные масштабы позитивной энергии.

Процесс был, мягко говоря, небыстрый. И неприятный — то лёгкое покалывание, то жжение, а то и вовсе боль, от которой хочешь не хочешь, а зубы стиснешь. Но и прогресс был. К закрытию у меня уже получалось сжать пальцы в дряблый кулак.

— До завтра, синьор Маринари! — после закрытия Конан по привычке хотел пожать мне руку, но тут вдруг осёкся. — А, ой… извините, — поклонился, а затем очень довольный пошёл на выход.

И стоило ему захлопнуть за собой дверь, как я вспомнил, что не принял у него бланк на закуп. Поэтому сам залез за барную стойку, сам пошарился где надо, нашёл листочек, порадовался тому какой же всё-таки ответственный лепрекон мне попался, а потом…

— Ты чего? — меня аж передёрнуло.

Мельком глянув на Оборванчика, я даже малость испугался. Вроде бы всё, как всегда, вот только взгляд… этот взгляд я ни с чем не перепутаю. Голодный. Вожделеющий. Не знаю почему и во что это теперь выльется, но Оборванчик смотрел на мою татуированную руку, как на лакомство…

Интерлюдия. Эммануэль Карризи

Ночь. Луна. Венеция. Эммануэль Карризи сидел на крыше старинного палаццо, глядел на звёзды и размышлял над тем, как круто в последнее время изменилась его жизнь. Причём далеко не в самую положительную сторону изменилась, аж бесит!

Например, Эммануэлю было чертовски неудобно спать в гробу. Да, гроб был хороший, дорогой, из качественных материалов, но всё же… гроб! И даже плюшевый гусь не выручал от этого неудобства. И более того! Вчера ночью Эммануэль проснулся с полным ртом ваты, потому что во сне почему-то решил кусануть гуся. И прокусил ведь. Как только смог?

И солнце! Синьор Малафесто не соврал, с недавних пор солнце для Эммануэля стало злейшим врагом. Пару раз молодой Карризи из любопытства выбирался на улицу днём — чисто чтобы поглазеть и подышать воздухом. И всякий раз с истошными криками бежал обратно в свой подвал.

Ласковые тёплые лучи солнышка были вообще ни разу неласковые — кусали Эммануэля, и оставляли на открытых участках кожи болючие ожоги.

А джелатто⁈ О, как же парень скучал по джелатто! Раньше он мог в охоточку затрепать целый килограмм этого лакомства — сперва по шарику разных вкусов, а потом экспериментируя и смешивая всякое-разное. Например, кофе с базиликом. Или мяту с хурмой. Или изюм с эстрагоном. Но теперь-то, а⁈ Теперь!

— У-у-у-у! — от расстройства Эммануэль аж на луну завыл.

Потому что теперь джелатто не приносило ему никакого удовольствия. Вкусы резко переменились, и теперь всё мороженое казалось ему приторным, и одновременно с тем безвкусным. Из всего множества вкусов, что только существуют в мире, теперь Эммануэлю нравился лишь вкус крови. А джелатто с кровью почему-то никто не делал!

— У-у-у-у, — чуть потише повторил он и шмыгнул носом. — Жизнь несправедлива…

Однако были в новом житие-бытие и плюсы. Например, теперь Эммануэль мог видеть сквозь стены, а при необходимости даже проходить сквозь них. Иногда, правда, отвлекался, застревал на полпути и чувствовал себя в крайней степени неудобно, но всё равно.

Что ещё? Ещё Эммануэля выгнали из дома. Недалеко, правда — неподалёку от палаццо семьи Карризи было что-то вроде подсобного домика с хорошим глубоким подвалом. Туда-то отец и попросил переехать своего сына. А потом зачем-то пригласил целую толпу магов-артефакторов, и поставил вокруг нового дома Эммануэля новейшую защиту. Вот только… кажется, кто-то что-то перепутал — как будто бы замок установили не с той стороны. И вся эта дорогущая рунно-техническая система работала не на защиту того, кто находится внутри дома, от опасностей внешнего мира, а ровно наоборот.

И это тоже расстраивало, потому что теперь каждый раз чтобы выйти погулять, нужно было спрашивать разрешения у папы. И папа, надо сказать, не всегда был добр. Это плохо. Но вот конкретно сегодня Эммануэлю позволили погулять ночью и это хорошо. Плохо, хорошо, плохо, хорошо… молодому Карризи нравились детские, обычные качели, а вот эмоциональные совсем не прельщали. Потому что плохое находилось само, а вот чтобы найти хорошее приходилось думать.

Однако! Прямо сейчас, сидя на этой самый крыше, Эммануэль забывал дышать от восторга. Причём да, как оказалось совсем недавно, дышать ему больше не нужно, но… не в этом суть. Дыхание перехватило от другого.

Так уж вышло, что в гостинице напротив, в открытом настежь окошке самого верхнего этажа происходило нечто волшебное. Та девушка с фотографии, которую папа хотел убить, и которую, кажется, звали Анной, принимала ванну. С пенкой и свечами. Лежала себе вся такая мокрая и голая, и чего-то мурлыкала себе под нос.

— Ух-х-х…

А вот она наконец-то вылезла. Вытерлась большим махровым полотенцем, накинула лёгкий шёлковый халатик и перешла в другую комнату. Сидела теперь и мазалась кремом. И какая же у неё была кожа! Благодаря своему улучшенному после поездки во Флоренцию зрению, Эммануэль сейчас видел каждый пупырышек на коже молодой Сазоновой.

Красота. Просто сказка. И мысли какие-то в голове появились… как будто бы их не сам Эммануэль думал, а кто-то за него.

И тут надо бы объяснить. Дело в том, что юный Карризи был девственником, и до сих пор не познал женской ласки. Всю свою жизнь он учился, тренировался, качался, становился большим и сильным, чтобы стать больше и сильнее. Обществу женщин он предпочитал личный спортзал в семейном палаццо, и потому что-то как-то не срослось. И вот только сейчас, глядя на Анну Эдуардовну и её бьюти-процедуры, Эммануэль понял, каким же дураком он был.

Заворожённый зрелищем, парень буквально пускал слюну. Однако тут сработали его новые рефлексы. Еле-еле слышный шорох привлёк внимание, и на соседней крыше он обнаружил человека, что прятался во тьме. Причём очень плохо прятался или… или это опять заслуга супер-зрения? Короче говоря, Эммануэлю удалось разглядеть тень в тени — человек был похож на ниндзя, весь обвешанный ножами и метательными звёздочками, вот только почему-то с испанской гитарой за спиной. И этот человек тоже следил за Сазоновой…

Интерлюдия. Испанский ниндзя Хулио

Хулио чувствовал себя неудачником. Бегство в Тибет не задалось. Едва-едва добравшись до храма, монахи тут же дали ему от ворот поворот. Сказали, что у синьора Гонсалеса слишком много грехов, и чтобы влиться в ряды просвещённых, ему сперва нужно почистить свою карму.

Как? Ну… вполне ожидаемо, на самом деле. По словам настоятеля храма, лысенького узкоглазого мастера, Хулио нужно было сделать что-то настолько хорошее, чтобы оно перевесило всё плохое.

— Как? — спросил тогда Хулио.

Мастер же в ответ чуть помолчал, посмотрел на него лукаво, и ответил:

— А хрен его знает.

Короче говоря, универсального метода не было, и синьору Гонсалесу предлагалось проявить фантазию самостоятельно. Однако кое-что полезное в храме он всё-таки узнал. Как оказалось, вершить добрые дела нужно начинать как можно скорее, ведь карма уже смазала орудие наказания и вот-вот настигнет бедного ниндзю…

И вот проблема — никогда в жизни синьор Хулио не делал добра, и в принципе не знал, как оно делается. Но ум тут же пришла благотворительность, но вот беда: помимо прочего, у Гонсалеса совсем не было денег. Маркиз не заплатил ему за последний заказ с этими грёбаными куклами, а все остальные сбережения ушли на дорогу из Венеции в Тибет и обратно.

Так что теперь всё состояние Хулио равнялось пачке жвачки, гитаре и профессиональному обвесу из звёздочек и ножей. Однако же да! Было у Гонсалеса нечто такое, что никому и никогда не отнять — его профессиональные навыки. Вот только для созидания доброго они явно не годились. Деньги в этом плане были бы куда более к месту.

Поэтому первым же делом по возвращению в Венецию, Хулио отправился к маркизу Гильермо, чтобы забрать «полный расчёт». Но вот беда — на месте палаццо своего бывшего работодателя, он обнаружил обугленное пепелище, и где его теперь искать откровенно не знал. Возможно, что Оливарес вообще покинул Венецию. Или погиб?

— Отлично, — вздыхал Хулио, глядя на пожарище. — Просто отлично…

А сам вспоминал про слова лысого монаха о том, что время поджимает. Итого: денег нет, связей нет, делать доброе нужно было начать уже вчера и… что теперь-то? Хулио начал думать следующим образом: вместо доброты на пустом месте, можно попробовать исправить грехи прошлого. И начать, например, с самого последнего — вернуться в «Марину», взять свой собственный след, выйти по нему на кукол, а заодно и на маркиза, и потом вернуть кукол прежнему владельцу. Вроде просто, но…

Сегодняшним утром нагрянув в ресторан Маринари в «штатском», синьор Хулио испытал очередную вспышку острой боязни оборванцев. Они были везде! Ели, пили, смеялись, а потом шумно обсуждая банные процедуры двинулись прямо в сторону Гонсалеса и Гонсалес бежал. Спрятался и до самого вечера пережидал, пока нервы придут в порядок, а в разуме прояснится.

Ждал-ждал, дождался, снова зашёл в «Марину» и снова вышел, как только обнаружил на барной стойке Того Самого Оборванчика. Кукла каким-то чудесным образом вернулась на место, и от этого становилось ещё жутче.

Ниндзя снова ретировался, однако на сей раз он взял след. Зачем? А вот чёрт его знает. Но Хулио очень надеялся, что это подсказала ему сама карма. Итак, из «Марины» вместе с ним вышла молодая красивая девушка, чем-то неуловимо похожая на самого Маринари. Причём сходство было как во внешности, так и в манере держаться.

Сестра, — безошибочно решил Хулио и проследил за ней через половину города аж до самой гостиницы. Залез на крышу соседнего палаццо и принялся размышлять: зачем всё это было? Куда вело его это наитие? Почему ему вообще пришло в голову следить за ней?

И тут всё сошлось…

В окне напротив Хулио увидел, как Анна Сазонова залезла в ванну с пеной, и увиденное потрясло его до глубины души.

И тут надо бы объяснить. Дело в том, что ниндзя Гонсалес был девственником, и до сих пор не познал женской ласки. Всю свою жизнь он учился, тренировался, превозмогал, и становился всё ловчее и техничней, чтобы стать ловчее и техничней. Обществу женщин он предпочитал либо книги, либо медитации. И вот только сейчас, глядя на Анну Эдуардовну и её бьюти-процедуры, Хулио понял, каким же дураком он был.

Но в чём же связь аппетитной Сазоновы и скоростной чистки кармы? Да вот же: внезапно Хулио понял, что на соседней крыше в тени притаилось нечто жуткое. И эта…

— Мр-р-разь, — другого слова ниндзя просто не смог подобрать.

Эта мразь нагло подглядывала за девушкой, причём с совершенно непонятной, но абсолютно точно мрачной целью. И вот он, шанс! Вот он, добрый поступок! Спасти невинную девушку от ужасного монстра.

Двигаясь как можно бесшумней, Хулио медленно снял с плеча гитару. Положил её на крышу, а затем набрал меж пальцев метательных звёздочек и приготовился к атаке.

— Ничего личного, — прошептал он. — Просто доброе дело…