Глава 12

Как говорил старый мудрый сенсей, что учил меня японской кухне где-то неподалёку от подмосковных Химок:

— Глазаба яйца аруки де лай!

В моём случае, правда, речь шла об одной руке. Потому что вторая так и висела плетью — чёрные татуировки расползлись от пальцев до плеча, жгли, пульсировали, а периодически начинали чесаться так, что хоть вой. Однако я приспособился. Человек ко всему привыкает, особенно если этот человек повар а-ля карт, для которого отказ руки не подразумевает отказ гостю в заказанном блюде.

Не могу сказать, что раньше левую считал «вспомогательной», но вот теперь она раскрылась во всей своей красе. Я стоял у плиты и гриля, таскал, перемешивал, украшал, отдавал, снимал пробу, короче делал всё, как всегда, просто вот так. С висящей вдоль тела безжизненной правой рукой.

— Готово, — сказал я, снимая сковороду с плиты, а потом крикнул: — Петрович, пробуй!

— Это же…

— Ага, — улыбнулся.

— Где ты её нашёл⁈ — крикнул домовой, схватил первую попавшуюся ложку и налетел на гречку.

С белыми грибами, карамельным луком, сливочным маслом и капелюшкой пармезана. Ну… исключительно ради того, чтобы почтить вниманием местный колорит. Причём нормально сваренную, то бишь на сухую, с правильным количеством воды и безо всяких процеживаний. Рассыпчатой и крепенькой.

— М-м-м! — мычал домовой. Мычал, напихивая себе полный рот гречки и при этом не моргая уставившись на меня широченными глазами, от чего становилось жутко.

— Вкусно?

— М-м-м-м!

— Как думаешь, ввести в меню гречотто?

— М-м-м! — положительно закивал Петрович. — М-м-м-м!

Что ж. До завтрака оставалось ещё какое-то время, и это время я решил посвятить себе. Вышел в зал, попросил у Конана кофе и прыгнул на стул. Джулия как раз расставляла стулья и поправляла скатерти перед грядущей запарой. Шустрая, как и всегда. Профессионал!

Тут дверь открылась, и в зал сразу же вошли человек десять. Знакомые, так сказать, незнакомцы, которых я едва узнал. Мужчины и женщины — мои постоянные бездомыши, которые решили воспользоваться социальной программой по полной. Чистые, аккуратные… холёные такие! Ну прямо сказка.

И конечно же, взгляд сам собой задерживался на их стрижках. У мужчин на голове была эдакая благородная небрежность, старательно зафиксированная гелем, а у женщин высокие причёски, локоны и идеальные каре. Прям… не бомжи, а ребята из глянца! А у одного из мужиков борода была выровнена и отформованна таким хитрым образом, что его смело можно посылать на бородатый конкурс.

Язык тела тоже изменился. Сегодня бездомыши вошли не робко, как в первый день нашего с ними знакомства, а вполне себе уверенно, с гордо поднятыми головами. Ну и финалочка — это одежда.

Стиркой дело не обошлось, и тут, наверное, нужно объяснить почему. Добротные пальто, хрустящие неразношенной кожей ботиночки, модные свитера и прочее-прочее свалились не с неба. И вот то кашемировое пальто на барышне с фингалом тоже не само собой нашлось.

Так вот. Вчера утром мне позвонил Лоренцо Висконти и сказал, что вышел на организацию, которая помогает бездомным.

— Ну то есть как сказать «вышел»? — хохотнул парикмахер. — Учредил. Случайно.

Увы и ах, мы с Висконти не были настолько близки, чтобы я выпытывал из него подробности. Мужчина сказал ровно то, что хотел сказать, и тут мне пригодилась природная страсть Джулии к коммуникации. Чуть позже от своей бабушки она узнала всю историю от начала и до конца.

— Синьор Лоренцо не просто уважаемый парикмахер, — объясняла она. — Он легенда! Он стрижёт только избранных, Артуро, ты понимаешь? Звёзд, политиков, миллионеров. Простому человеку к нему не попасть. Я сама пыталась записаться около года назад, и говорила, что моя бабушка его постоянная клиентка, но в итоге ни в какую…

Что в итоге? В итоге буквально вчера к Висконти по записи пришли три знатные венецианки и застали его в, мягко говоря, отвратительном расположении духа. Парикмахер заявил им, что очень сожалеет, но сегодня не имеет никаких моральных сил, чтобы хоть кого-нибудь постричь.

— Как это? — запричитали синьоры. — Мы же записывались! Мы же постоянные клиентки! Что случилось, синьор Висконти⁈

Лоренцо же вздохнул и объяснил, что сейчас у него вне очереди должна пройти парочка бездомных. Но дело не в этом, поскольку чтобы постричь их у него тоже нет сил. А всё потому, что даже несмотря на то, что он ввязался в учреждённую мной социальную программу и делает бездомным добро, он всё равно не чувствует себя счастливым.

— Понимаете, — сказал он, что может быть не совсем дословно, поскольку слова сперва прошли через фильтры синьоры Паолы и Джулии. — Мой дед делал для бездомных гораздо больше. А я⁈ Я оторвался от корней! Я перестал следовать заветам деда, который всегда и во всём помогал другим! Я пошёл по пути чёртова коммерсанта, и в итоге дошёл до того, что ко мне на стрижку не может попасть обычный человек! И вот что мучило меня все эти годы! Я не мог понять, почему мне не спится ночами, почему я вечно просыпаюсь в холодном поту и почему мне противно собственное отражение в зеркале! Я предал его! Предал!

Вразумить Висконти тем, что он вообще-то прямо сейчас встал на путь исправления и стрижёт бездомных, не получалось. Парикмахер закатил настоящую истерику и орал:

— Мало! Непозволительно мало! Невозможно мало! Я недостоин всего того, что у меня есть! Да я даже жить не достоин!

Тогда синьоры переглянулись и вышли из ситуации, как могли. Ну… стричься-то хочется, верно? Так вот! Они предложили Висконти творить добрые дела от его имени. Мол, ты нас просто стриги и продолжай творить, а мы сейчас что-нибудь придумаем. У нас, мол, и деньги, и связи, и идей целая куча. И желание вот прямо сейчас взяло, да и появилось.

В этот самый момент, со слов синьоры Паолы, в парикмахерскую зашёл один из наших бездомных. Новенький. Описала она его как мужичка в рваной куртке и с взлохмаченной бородой, но зная сдержанность кареглазкиной бабушки, я могу представить себе, что дело было гораздо хуже. Так вот. Тот смутился, сперва хотел было выйти, но потом набрался смелости и спросил, тут ли стригут бездомных.

Лоренцо тогда собрался с силами, сказал, что никакого обмана нет, и раз обещал, то обещание своё выполнит. Роняя слёзы, парикмахер усадил бездомного в кресло и почти уже начал творить, как благородные синьоры нашлись.

— Точно! Лоренцо, не переживай! Мы создадим свою организацию! Мы будем работать над стилем бездомных! Станем подбирать им одежду!

Синьор Висконти предположил, что одежда будет поношенной, и прокомментировал, что это не лучшая благодетель.

— Людям нужна не жалость, а уважение. Поношенные вещи будут напоминать им, что они лишь объект благотворительности, а не полноценные люди.

Но синьор было уже не остановить:

— Нет-нет-нет! Мы будем подбирать наряды индивидуально, с учётом типа фигуры и любимого цвета! И никакой поношенной одежды! Мы будем выкупать её в самых дорогих бутиках Венеции! Это достаточно доброе дело⁈

— Да, — ответил Лоренцо, а затем сказал, что, кажется, у него теперь снова появились силы творить. И что сразу же после бездомыша он займётся стрижками синьор.

А бабушка Джулии тем временем сидела с краской на голове. Непонятно по какой причине, но на окрашивание у мастера силы нашлись. Либо… либо же фамилия Бачокки сыграла свою роль. Не суть! Суть в том, что именно от неё у меня столько подробностей относительно нарядов моих дорогих, — отныне и в прямом смысле, и в переносном, — бездомышей.

И вот так, благодаря одному доброму парикмахеру, в Венеции теперь никто не мог понять — кто бездомный, в кто не бездомный. Потому что, глядя на моих сегодняшних гостей… чёрт, да я ведь и сам их с трудом узнал! Чистые, свежие, благоухающие!

Джулия рассадила их за столики, тут же приняла заказ, и я направился готовить. Всё как обычно и всё как всегда, однако после отдачи первых блюд Джулия вернулась на кухню с виноватым лицом.

— Артуро, — сказала она. — Один из синьоров говорит, что рёбрышки несвежие.

— Не понял, — нахмурился я. — Медово-горчичные?

— Ну да.

— Те, что я запекал сегодняшним утром?

— Ну да.

— Надо проверять.

Я вздохнул, вышел в зал и сразу же подошёл к столику. Синьор бездомный в модном цветастом пиджачке и с не менее модным выбритым виском сидел, сложив руки на груди, и смотрел на тарелку с лёгкой обидой.

— Синьор, прошу прощения, — сказал я, забирая тарелку. — Позвольте проверить. Если имела место какая-то ошибка, я заменю блюдо или же приготовлю что-нибудь другое.

Бездомный не возражал. Я же поднёс тарелку поближе к носу, как мог сконцентрировался на запахе и вдохнул. Тухлятина? Нет. Чёткая нотка старой морозильной камеры.

— Кажется, вы правы, — сказал я, кивая. — Но не совсем. Проблема не в свежести. Просто это не совсем та ароматика, которую я хотел бы вам подать, и которую надлежит подавать в заведениях уровня «Марины». Видимо, рёбрышки были несколько раз заморожены и разморожены, хотя поставщик уверял меня в обратном…

Мысленно я уже вычеркнул своего мясника из списка снабжения. Причём ведь… собака какая, а⁈ Сутулая! Неприятная! Клялся мне, что его свинина хрюкала поутру, и хранится в идеальных условиях, и всякое такое прочее. Руку мне жал, фотографии детей показывал, и называл меня другом, а сам?

— Но… есть-то можно, да? — спросил синьор, выслушав мои объяснения. — В таком случае верните. Не хочу, чтобы еда пропадала. Я в своей жизни видел столько голодных дней, что не могу просто взять и выбросить еду. Даже если она неидеальна. Просто у меня больной желудок, и потому я с опаской отнёсся к…

— Понимаю-понимаю! — перебил я, улыбаясь. — Вредного ничего в рёбрышках нет. Просто вкус не тот. И мне очень жаль, что ваш завтрак оказался испорчен. Я заменю блюдо на гречотто с белыми грибами, вы не против?

— Против? — бездомный вытаращил на меня глаза. — Да как я могу быть против? После того, как вы не стали спорить насчёт рёбрышек и убедить меня в том, что мне «что-то показалось», я готов съесть всё что угодно, что вы приготовите, синьор Маринари. Я ценю честность!

Что ж. К неудовольствию Петровича, обмен блюд состоялся, и я вернулся к плите отдавать заказы. Бездомыши ушли, пришли постоянники на завтрак. Потом и они ушли, чуть позже вернувшись к обеду. Всё шло вроде бы ровно, но…

— Да что ж такое-то, а? — вздохнул я.

Рядом, на расстоянии вытянутой руки, материализовался Оборванчик. Кукла сидела на контейнере с чищеной картошкой и взглядом сверлила мою руку. Как может что-то неодушевлённое «сверлить взглядом»? Да вот же! Я не придумал! И это лишь половина беды, ведь у Оборванчика сегодня весь день при взгляде на мои татуировки барахлило слюноотделение. Весь рот, подбородок, шея и даже плечи куклы были аж мокрыми от слюны.

— Пойдём-ка, — в очередной раз я взял Оборванца левой здоровой рукой, унёс его в зал и посадил на полку.

Вернулся. Только-только взялся за нож, как:

— Ты опять здесь⁈

Проклятая кукла весь сегодняшний день буквально преследовала меня. Причём под этим его «новым» взглядом я чувствовал себя жертвой какого-то маньяка.

— Твою жешь… ты как это делаешь⁈ Ты телепортируешься, что ли⁈

А кукла молчала. Молчала, смотрела и обильно слюноточила. И мне оставалось лишь догадываться, каким будет его следующий шаг.

Впрочем, день прошёл нормально, без суеты. Я готовил, кормил, принимал заказы и периодически успокаивал Джулию, которая на почве новой документации устраивали истерики каждый раз, когда не могла найти очередной чек или накладную. А первые интересные гости появились лишь к ужину.

Франческа Глованни собственной персоной в окружении своих котов-охранников. Пушной спецназ ввалился в зал «Марины» вперёд хозяйки, выделывая сальто проверил территорию и оккупировал один из столиков. Из новенького — коты забежали в «Марину» с собственной посудой, чего я раньше за ними не замечал. У каждого в зубах была миска с собственным именем. Видимо, конкретно сегодня котейки решили наесться до отвала.

От греха подальше, пока меня не втянули в какую-нибудь очередную авантюру, я махнул синьоре Франческе, а потом шустро срулил на кухню. Прикрыл за собой дверь, оставив небольшую щёлочку и прислушался.

— Добрый вечер, синьоры Глованни, — донёсся до меня голос Джулии. Спокойный, профессиональный, без тени удивления. Ну молодец же, молодец. Привыкает.

— Добрый, Джулия…

Далее скрипнул стул, Франческа уселась и принялась диктовать своё заказ.

— Так. Будьте любезны, дорогая Джулия, порцию креветок для Бричолы…

— Мяу! — отозвалась Бричола.

И в имени котейки ничего странного нет. Дословно — «крошка», а по сути — итальянский аналог «Мурзика», «Барсика» или 'Пушка. А вот потом:

— Ещё одну порцию креветок для Моцарта.

— Мяу!

— Порцию креветок для Баха…

— Мяу!

— … и для Страдивари…

— Дайте-ка угадаю, — на свою голову вмешалась Джулия. — Ещё одну порцию креветок?

— НЕТ!!! — клянусь, от крика Франчески завибрировало всё здание. — Вы что такое говорите⁈ Какие креветки⁈ У Страдивари несварение от креветок! Подайте ему говядины, и посочнее. И чтобы было приготовлено на огне. И чтобы без соли и перца. И ещё… Страдивари, милый, какую прожарку хочешь?

— Мяу.

— Медиум-рэ, пожалуйста.

«Забавное», — подумал я и через чёрный ход выскользнул в переулок. Обошёл здание и вылетел прямиком к раскочегаренной мангальной зоне, где в поте лица и всего остального тела трудился синьор Марселло.

— Марселло, — улыбнулся я. — Не поверишь, у нас особый заказ.

— Это какой? — даже не поворачиваясь ко мне спросил шашлычник. Пошерудил угли длинной кочергой, отправив целую стаю оранжевых искр в вытяжку, и крепко сжал глаза. Видимо, дым попал.

— Сейчас тебе нужно будет пожарить стейк для кота. Медиум-рэ без соли и перца.

— Да без проблем, — проморгавшись, сказал Марселло, и широко-широко улыбнулся. — Я только за. Животные, они ведь зачастую благодарнее, чем люди. Потрётся об ногу и понятно, скотинка тебе благодарная. А человек? Ну вот сказал он «спасибо». И либо таким тоном сказал, что лучше бы не говорил, либо понятно — врёт, паскуда. А сам думает чего-то там себе… уъуъуъу! — Марселло погрозил кочергой полупустому летнику. Впрочем, никто его выходке особого внимания не придал. А потому:

— Согласен, — сказал я и похлопал шашлычника по плечу. — Совершенно с тобой согласен, — в после вернулся в ресторан так же, как и уходил.

Отдал на столик синьоры Франчески креветки для котиков. Причём отдал на раздачу, поскольку был уверен, что мои блюда будут приготовлены быстрее стейка. Поставил их, короче говоря, под саламандр, и снова вернулся на летник к Марселло.

И картина, которую я тут застал… «заставила улыбнуться» — это очень мягко сказано. Улыбнуться, растрогаться, проникнуться. Этот суровый бородатый мужичара сидел на корточках, а вокруг него столпились коты синьоры Франчески. Не дрались, не шипели, просто сидели и смотрели на Марселло влюблёнными глазами. А тот в свою очередь сюсюкал не в себя, чесал их, тискал, и…

Вот так. За суровой внешностью, оказывается, скрывался такой любящий по отношению к братьям нашим меньшим человек.

— Понятно, — сказал я сам себе. — Не буду мешать идиллии, — и вернулся к своим делам.

Под конец, когда коты наелись, а синьора Глованни допила свой пятый апероль и попросила счёт, случилось нечто… странное. Джулия решила проявить инициативу, хотя я тысячу раз рассказывал ей, что она может сделать с инициатором.

— Синьора Глованни, — ни с того ни с сего, очень осторожно начала она. — Я, конечно, очень извиняюсь за такую наглость, — кареглазка тщательно подбирала слова, чтобы не нарваться на скандал, но не понимала, дурёха, что уже обрекла себя. — И я ничего такого не имею ввиду, просто ваш эксцентричный наряд и некоторые слухи…

— Та-а-а-ак, — нахмурилась Франческа.

— Я просто хочу поставить вас в известность, что у нас в ресторане действует социальная программа. Акция от города, так сказать. Бесплатные обеды для бездомных.

— Для бездомных⁈ — клянусь, у синьоры Глованни чуть было апероль носом не пошёл. — Ты что такое говоришь⁈

— Простите, пожалуйста, я просто…

— Нет-нет, милая! Я расплачусь! У меня есть деньги!

Глованни достала кожаный мешочек, и отсчитала горсточку серебряных солдо.

— Здесь с запасом, милочка, — сказала она. — Сдачу оставьте себе.

И ситуация как будто бы неловкая, но… неловкие ситуации — самое то, чтобы выходить из них с блеском! Люблю, умею, практикую. Мысль бахнула в голову, как гром среди неба, и я в два прыжка подскочил к столику.

— Синьора Франческа! — воскликнул я не без труда, поскольку меня буквально душил восторг. — Прошу прощения, что вмешиваюсь. Скажите, пожалуйста, все ли коты, которые сейчас находятся здесь, ваши?

Глованни прищурившись посмотрела на меня поверх бокала.

— А что?

— Просто скажите!

— Нет, — ответила она спокойно, с эдакой напускной ленцой. — Не все. Бричола и Моцарт породистые, я купила их на выставке. Баха с Шопеном подбросили котятами мне под дверь. Страдивари уже не помню, как прибился…

— Они живут с вами?

— Молодой человек, — подняла бровь синьоры Франческа. — Коты очень свободолюбивые животные, и я не ограничиваю их. Они живут там, где хотят, и мне как-то, знаете ли, не докладывают.

— То есть, по сути, они бездомные?

— Синьор Маринари!

— Документов у них нет, помимо усов, лап и хвоста, прописки нет, постоянного места жительства тоже нет, верно?

— Верно, синьор Маринари, — кивнула Франческа. — Только я до сих пор не понимаю к чему вы ведёте.

— Я к тому, что у меня есть замечательная идея! Не хотите ли вы заказать для своих бездомных котиков ещё креветок? Килограмм так-эдак двести.

От такого шокирующее предложения кареглазка выронила свой блокнот, а синьора Франческа случайно так сильно крепко сжала бокал, что тот аж треснул.

— Ой, — сказала она, а потом взглянула на меня идеально-круглыми глазами. — Простите… что вы только что сказали?

— Креветки, — повторил я. — Двести килограмм. Бесплатно, по социальной программе, для бедных бездомных котиков.

— Хм-м-м…

Джулия тем временем всё ещё не могла поверить в то, что слышит. Открывала рот, закрывала его, и открывала снова. Как Жанлука практически.

— Ты с ума сошёл? Закон ведь о бездомных людях, а не о котах. Нас ведь засудят. Оштрафуют. Привлекут за растрату, ты что, нас же просто…

— Джулия, не тупи, — придвинувшись, шепнул я на ухо кареглазке. — В законе чёрным по белому указано, что ресторану «Марина» и некому синьору Артуро Маринари… к слову, это я… так вот, нам надлежит кормить всех бездомных. Я ведь читал текст, Джулия, внимательно и по нескольку раз. «Любой бездомный», — начал цитировать я: — «находящийся на территории Венеции, имеет права на бесплатное питание за счёт городского бюджета там-то там-то». И ключевое слово здесь, как по мне, это «любой». А кто такой этот «любой»?

— Кто? — хлопая глазами спросила Джулия.

— «Любой» — это любой! — выдал я сакраментальную мысль. — Без уточнения вила, пола, возраста и наличия хвоста. Понятие «человек» в законе не фигурирует, понимаешь?

Тут-то до Джулии и дошло…

— Ах-ха-ха-ха! Ты ненормальный, Артуро! Ненормальный!