Глава 22

Интерлюдия. Черепатый

— Учитель! — один из послушников влетел в келью Черепатого. — Там! Там!

Щуплый парнишка с испуганными глазами никак не мог перевести дух.

— Там! Там!

— Что «там»? Что случилось-то? Говори нормально!

— Настоятель Чичо! Он… он не в себе! Прошу вас, пойдёмте за мной!

Влад Башарович устало вздохнул и двинулся вслед за учеником вниз по лестнице. И стоило ему лишь пересечь порог подвала, как он сразу же понял — история, кажется, повторяется. Настоятель Чичо не сидел в лотосе, как того требовал ритуал, не мычал в медитациях, и даже не думал хоть как-то сосредотачиваться на проклятии.

Вместо этого он носился по залу, как заведённый. Ряса Чичо насквозь промокла от пота и прилипла к телу. Волосы соплями рассредоточились по лбу, лицо настоятеля напоминало чищенный свекольный клубень, а каждый шаг оставлял на каменном полу мокрый след.

— Жарко! — заорал Чичо, приметив Черепатого. — ЖАРКО!!! ОЧЕНЬ!!!

Интонация была… странной. Настоятель то ли жаловался, то ли паниковал, то ли предъявлял своему учителю, а то ли всё вместе.

— ЖАРКО!!! — проорал Чичо и: — Аый! — крепко зажмурился от того, что пот попал в глаза.

— Тише-тише-тише, — попытался успокоить его Черепатый. — Объясни, что происходит.

— Я не знаю, учитель! Спасите! Помогите мне, пожалуйста! Молю!

Влад Башарович прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди и пару минут молча наблюдал за тем, как Чичо продолжает бесноваться. И мысли Черепатого были неутешительны.

— Что происходит?

— Я сам не понимаю! Проклятие! Оно сжигает меня изнутри!

— Угу…

Черепатый невольно нахмурился. Чем дольше он смотрел на ученика, тем яснее становилась картина. Прочь сомнения. Маринари НА САМОМ ДЕЛЕ понял, как работает чёрная метка и теперь использовал собственное проклятие, как оружие.

— Грёбаный отморозок, — по-русски, так чтобы никто не понял, пробубнил Черепатый.

Этот несносный поваришка сам себе наносит увечья. Но вот вопрос: если Чичо так корячит, то какие же нечеловеческие муки при этом испытывает сам Маринари? Он… он что? Прямо сейчас сжигает себя живьём? Полез погреться на костре инквизиции? Как он жив-то вообще?

Странное, непривычное чувство шевельнулось в груди Черепатого. Уважение? Или всё-таки профессиональный интерес? В любом случае то, что делал повар было мощно. Действительно — очень мощно.

— Сядь, — приказал Черепатый.

Чичо плюхнулся прямо на пол, и под настоятелем тут же начала натекать лужа пота.

— Нормально сядь, — рявкнул учитель, а Чичо захныкал, но всё-таки кое-как сумел собраться в медитативный лотос.

Влад Башарович в свою очередь подошёл к нему и положил ладонь на мокрый и действительно горячий лоб ученика. Пульс бешеный. Давление вообще страшно представить. Черепатый попробовал наложить на Чичо простое охлаждающее заклятие, потом воспользовался известной техникой лечения, потом копнул поглубже и попытался блокировать каналы, по которым проклятие «транслировало» боль прямо в настоятеля. И всё бестолку.

— Чичо, — сказал Черепатый, выпрямившись и брезгливо вытерев руку о балахон. — У меня есть способ тебе помочь. Сработает с вероятностью сто процентов, но нужно потерпеть.

— Ещё⁈

— Ещё, — кивнул Влад Башарович.

Чичо чуть было не потерял сознание, но потом вдруг зажёгся последней надеждой.

— Да, учитель! — крикнул он. — Я смогу! Я справлюсь!

— Отлично. Тогда подожди меня здесь. А пока ждёшь всё-таки попробуй сосредоточиться.

Чичо кивнул, а после закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Получалось плохо, и настоятель то и дело срывался на жалостливые всхлипы, но старался. Действительно, как мог старался.

А Влад Башарович двинулся обратно. Вот только не в келью, а в лабораторию. «Нужно действовать по-другому», — понял он. Вполне может быть, что первый из его учеников, — тот самый, что и подарил Маринари чёрную метку через рукопожатие, — наложил проклятие неправильно. И работает оно теперь неправильно, коряво и через задницу. И значит, что метку нужно усилить.

Черепатый прекрасно знал, как это сделать. Но есть момент — если у него действительно получится, то Чичо придётся искать замену.

— Эй, тощий? — спросил Влад Башарович у молодого ученика. — Тебя как звать?

— Чонг, учитель…

* * *

Ай, хорошо!

И да, прав был Антон Гореликов. Дыхальце — это нечто. При прочих равных, обычно я пребывал в парилке минут десять. Ну ладно, пятнадцать. Максимум — двадцать, и это если жар так себе, а потом мне обязательно хотелось выйти. Не потому, что тяжело или неприятно, а потому что в этом смысл — после жара глотнуть свежего воздуха и сыграть на разнице температур.

Но сейчас, лёжа лицом в дырке будто бы на массажном столе и вдыхая прохладный воздух, я находился в парилке вот уже не менее получаса. И ещё столько же с удовольствием проведу.

Ласковый ад! Жар такой, что ломит кости. Пар плотный и в прямом смысле этого слова осязаемый, проникает в каждую пору и вышибает всё лишнее. И говоря «лишнее», это я сейчас не только про токсины. Тревоги, суета, проклятия всякие дурацкие — всё это выходило из меня вместе с потом.

Никогда так капитально не парился. Синьор Жировит, конечно, мастер своего дела.

— Хорошо, — выдохнул я.

— Конечно хорошо! — хохотнул банный. — Я в этом разбираюсь, вообще-то! — и продолжил хлестать проклятую руку веником.

— Добавь ещё парку, а⁈ — крикнул я, на секунду высунувшись из дыхальца. — Буквально один ковшичек!

— А ты смелый, — ответил Жировит и уже через секунду неподалёку зашипела вода, а по сверху вниз парилке пошла новая обжигающая волна. А вместе с ней запах хвойного маселка… меня аж завидки взяли, что его в готовке никак не использовать.

Баня. Баня-баня-баня. Не просто мытьё, и не просто «комната, в которой жарко». Это ведь настоящая чистка души через тело. Дерево, вода, огонь, и ничего лишнего — как бы ни развивался мир в дальнейшем, и как бы чёрные цифровые прямоугольники не захватывали внимание и время людей, парилка навсегда останется местом без телефонов.

И ещё! Как порядочная жаба, я просто обязан похвалить своё болото. Сауна, как по мне — это слишком сухо и слишком… упорядоченно, что ли? Слишком строго? Хамам так вообще бездушная каменная коробочка с паром, да простят меня турки и иже с ними.

Баня же — это стихия.

Признаться, я так соскучился по этому чувству. Дома, в Российской Империи, баня была моим еженедельным ритуалом. Квас, душевные разговоры с друзьями и ни с чем несравнимое чувство, которое испытываешь, вылетая из семидесятиградусного пара на улицу и прыгая в сугроб. Никогда не пропускал.

Ну… до прибытия в Венецию, само собой. И кто бы мог подумать, что синьор Иванов в кооперации с настоящим русским банным соорудит такой рай на первом этаже самого обычного палаццо?

— Так, — Жировит внезапно перестал хлестать меня и замер. — Я не понимаю.

— Чего?

— Проклятие твоё. Оно никуда не уходит. Знаешь, я ведь всякое с людей убирал, но это… это что вообще такое? Ты где умудрился такую дрянь подцепить?

— Ой, да какая разница, — улыбнулся я. — Что, откуда, почему, зачем? Пройдись лучше веничком ещё раз, а?

— Ну… ладно, — буркнул Жировит и шуршание запаренных берёзовых листьев возобновилось.

Про себя же я подумал — а правда, какая к чёрту разница? Ушло проклятие, не ушло. Плевать. Зато как же хорошо мне сейчас, и как же сказочно я провожу время. Хм-м-м… в том, что будет «следующий раз» я не сомневаюсь, и в следующий раз обязательно надо будет взять с собой Джулию. Интересно, как отреагирует?

Завизжит? Не завизжит? Выдержит русскую баню или будет всё время шнырять из парилки туда-сюда-обратно и жар выпускать? Но вот что наверняка — начнёт пучить глаза, обзывать меня ненормальным и говорить, что я хочу её сварить.

Да-а-а-а… всё-таки венецианка. Коренная. У неё организм привык к морским бризам и влажности, а не к банному экстриму, да и менталитет к тому же. Но попробовать обязательно стоит. Хотя бы разок.

— Ладно, — сказал Жировит, отложив веник. — Всё. Хорош с тебя. Принимай работу.

— У-у-у-уф, — я принял горизонтальное положение и оценил, что влажность в парилке приближается к сотне процентов, а затем глянул на свою руку.

Да, действительно, банный постарался. Татуировка убежала с руки и теперь занимала разве что запястье, однако по-прежнему была при мне. Не исчезла, короче говоря, но очень сильно уменьшилась.

— Слушай, а если мы с тобой несколько сеансов проведём? — спросил я. — Как думаешь, сможешь вытравить эту дрянь окончательно?

— Я думаю, что это плохая идея, — ответил Жировит. — Оно так не работает. Всё что можно было сделать, я сделал. И… да, похоже мне стоит извиниться за то, что обманул твои ожидания. Я ведь всерьёз думал, что заразу получится убрать совсем.

— Не переживай, — улыбнулся я. — Никаких ожиданий ты не обманул, потому я ничего особенно и не ожидал. Ты молодец, конечно, но я прекрасно понимаю, что это за проклятие. И как оно работает тоже понимаю. Так просто от него не избавиться.

— Н-даа-а-а-а, — протянул банный. — Угораздило тебя, конечно.

— Впрочем, открою небольшой секрет, — подмигнул я. — Я мог бы избавиться от него прямо сегодня и прямо сейчас.

Жировит и раньше пучеглазый был, а тут глаза так вообще на половину лица стали.

— Да ладно⁈ — вытаращился на меня он. — И почему ты тогда этого до сих пор не сделал⁈ Дурак, что ли⁈

— Видишь ли, я знаю только один способ от него избавиться, — объяснил я. — А именно — передать другому человеку.

— И-и-и-и?

— И каким я буду человеком, если обреку на страдания другого? Ни за что. А просто ради того, чтобы свою боль унять. Ну уж нет. Судьба посылает нам только те испытания, с которыми мы можем справиться. Вот и я, значит, справлюсь, — я хохотнул. — Зато будет что потом рассказать внукам. Как меня прокляли, но даже проклятие не взяло Артуро Маринари.

Жировит выслушал, но… как мне показалось, не проникся.

— Странный ты, — сказал он.

— Знаю, — улыбнулся я. — Мне это уже говорили, причём много раз.

Что ж! Банные процедуры подошли к концу. Я вышел из парилки, сполоснулся холодной водой в душе Шарко, оделся и собрался на выход. И так меня разморило, что объясняться с синьором Джузеппе не было ни сил, ни желания. Поэтому я просто пожал мужчине руку, сказал, что впредь никаких заложников у него в парилке не будет, и двинулся восвояси.

После бани вполне себе тёплый венецианский ветерок показался прохладным и освежающим. «Родили заново» — фраза избитая, но подходит как нельзя лучше. Голова ясное, тело невесомое, и покой на душе. Нет! Точно! С сегодняшнего дня я буду наведываться к Иванову хотя бы раз в неделю. Мне это надо. И мне это хочется.

Вернувшись в «Марину», я практически сразу же встал к плите. День выдался на удивление спокойным. Спокойный завтрак, спокойный обед, спокойная вечерняя посадка. То ли я заразил обретённым в парилке спокойствием всё и вся, а то ли Венеция сжалилась — не знаю. Но факт остаётся фактом — до самого вечера всё прошло без приключений.

Прозвонил колокол Сан-Марко и ресторан опустел. Я пожелал Джулии спокойной ночи, а сам направился на кухню. Обсудил с Петровичем его эпичный бой с Жировитом, затем набросал ему план работ на ночь, и собирался уже было дело идти спать, как вдруг понял — не могу.

До сих пор после утренней бани организм был слишком бодр и заряжен. Кровь слишком уж быстро бежала по венам для сна, и какой-то деятельности хотелось аж до зубовного скрежета. И вот вопрос: что делает кот, когда ему нечего делать? Ответ может шокировать, но дело в том, что кот — не ресторанный работник, а ресторанному работнику всегда есть чем заняться. Ведь если нечем, значит он врёт или умер. Третьего не дано.

И потому я решил упасть на инвентаризацию.

Начал с подвала, переписал все наши запасы вина и с радостью отметил, что их мне хватит ещё на пару месяцев такой же бойкой торговли. Дальше прошёл через сыпучку, холодильники и морозильники. В конце концов я домотался до посуды, и её тоже посчитал.

А время три ночи. И вот передо мной стоит выбор — либо упороться в работу окончательно, отобрать у Петровича часть кухни и шутки ради запанировать тонну-другую сыра для специального предложения, либо же развлечься как-то ещё. Например… для разнообразия сходить в «Джентльменский Клуб»?

— А почему бы и нет? — спросил я у пустого зала и пустой зал ответил мне моим же голосом: — Сходи, Артуро, сходи, конечно.

И в самом деле, давненько я там не был. Последний мой обстоятельный разговор с Шоном случился, когда мне понадобилось выставить охрану для защиты летника от аномалий, а после мы как-то и не разговаривали толком. И это непорядок вроде как. То есть… чудесно, конечно, что один из филиалов работает без моего контроля, ведь это значит, что дела в нём идут хорошо и помощь не требуется. Но! Хоть какую-то связь поддерживать всё равно нужно.

Поднявшись на заветный чердак, я отстучал по двери условную дробь, и она тут же распахнулась. В лицо тут же ударил сигарный дым. Внутри было как всегда накурено, шумно и весело. А ещё, стоило мне лишь войти, как я услышал знакомый голосок.

— Ах-ха-ха-ха-ха! Идите к мамочке! — а следом звонкий перестук игральных фишек.

Феечка. Вроде бы та самая, но… однако! Говорят, что деньги меняют людей. Так вот это же утверждение вполне справедливо и по отношению к зубным феям. На шее у малявки болталась массивная золотая цепь, которая в её случае была реально шире этой самой шеи. На запястья вместо браслетов были надеты кольца, а в ушах висели небольшие, но всё-таки человеческие серёжки-гвоздики с бриллиантами. Как бы только уши не оторвались…

Тем временем прямо перед феечкой высилась гора фишек. Точнее даже две горы. Первую она только что загребла со стола, а вторая стояла аккуратными, похожими на небоскрёбы столбиками. Чёрт его знает как у лепреконов происходит конвертация фишек в деньги и обратно, но клянусь, что на эту горочку вполне можно купить ещё одну «Марину».

— Интер-р-ресно…

Я продолжил наблюдать. Время от времени к малявке подбегали лепреконы-официанты, и подносили ей рюмки с шампанским. Феечка не глядя кидала им в качестве чаевых фишку, и продолжала играть.

Причём не так, как раньше. Без криков и скандалов, очень уверенно и очень профессионально. Ещё и глумилась над соперниками, невпопад начиная кашлять, чесаться и тереть глаза. Дескать, я вся такая непредсказуемая.

— Интересно, — повторил я.

И тут же рядом возник Шон.

— Не поверишь, — ухмыльнулся лепрекон глядя туда же, куда и я. — Мелочь наша всё-таки заиграла. Одним днём пришла и ка-а-а-ак давай нагибать. Сперва думали, что ей просто везёт, но везение что-то как-то затянулось.

— Мухлюет?

— А как? — Шон поднял бровь. — Блеф не мухлёж, аналитика не крап. Всё по-честному. Раньше сливала всё под чистую, а тут вдруг начала выигрывать.

Удивительно, конечно. Поговорив с Шоном о делах насущных и прояснив некоторые рабочие детали, я продолжил наблюдать за феечкой. Мелкая как раз выбила из-за стола одного из лепреконов — тупо задавила беднягу стеком, заставив выставиться на всё со слабой карманной парой против её разномастных туза с королём, и забрала фишки. Доминация, как она есть, практически животная.

И тут она наконец-то заметила меня. Помахала рукой. Затем небрежно бросила крупье блайнд и карты, даже не посмотрев в них, сказала что пропустит раздачу, и полетела в мою сторону. Опустилась на моё правое плечо и радостно крикнула:

— Доброй ночи, синьор Маринари!

— Добрый-добрый…

— Угостить вас чем-нибудь? Виски? Сигара? Я теперь дама состоятельная, так что могу себе позволить.

— Благодарю, но ничего не нужно, — улыбнулся я. — А насчёт состоятельности вижу. И поздравляю. Ты молодец. Только позволь нескромный вопрос: а как у тебя это получилось? Насколько я помню, ты ведь всегда проигрывала.

— Ну что сказать? Я девушка способная. Плохо только, что учусь долго, но… учусь ведь! Умные книжки почитала, научилась анализировать действия соперников, считать ауты, по психологии кой-какие передачи посмотрела. И вот теперь мне «везёт», — фея звонко хохотнула. — Причём практически всегда.

Я кивнул. Объяснение весомое. Однако от всей этой сказочной венецианской братии я ожидал чего-то более сказочного и венецианского. Чёрт его знает чего именно. Может… может то, что фея рог единорога нашла? И трёт его теперь на удачу. Или в кипятке заваривает. Или… не знаю!

Знаю лишь то, что меня кой-то чёрт дёрнул озвучить свои мысли:

— То есть никакой рог единорога тут не причём? — спросил я, улыбаясь.

А фея… фея переменилась в лице…