Эпилог

Роды были тяжелыми. Словно еще одно мне наказание за то, что я выбрала не родителей и послушание, а свой путь. Путь женского счастья, когда не боишься, не пытаешься угодить мужу, чтобы не получить оплеуху, когда знаешь, что рядом с мужем твои дети в безопасности.

Тело все еще ломит после родов, но вид двух здоровых рябятишек точно позволит быстрее встать на ноги.

Я открываю глаза после сна и вижу две люльки, в которых спят малыши. Ярослава и Руслан. Имена мы выбирали долго, но когда определились, никто не смог нас переубедить.

Рядом стоит Гава, смотрит на детей, потом кидает взгляд на меня.

— У меня сейчас такое чувство, что я могу забраться на эверест без снаряжения.

— А у меня, что я смогу туда только ползти.

Гава улыбается, берет стул и садится рядом.

— Ты все равно узнаешь, так что скажу. Приходили твои родители, хотели тебя увидеть. Я надеялся, что они больше никогда не появятся. Как по мне, их проще убить.

— Я никогда не позволю им вмешиваться.

— Пф… Естественно. И оставлять им детей я сам не позволю. Но они твои родители, какими бы не были. В общем, когда будешь готова, я позвоню им.

— Спасибо, Гавриил, — шепчу, трогая его за щеку, а он морщится. Не любит полную форму своего имени. — Ты самый лучший.

— Это даже не обсуждается.

В этот момент просыпаются дети и Гава отдает мне Ясю, а сам качает Руслана. Но через несколько минут оставляет меня на нянечку, которую мы выбирали несколько месяцев и уходит на свою работу. Наверное в моей жизни это единственная печаль. Что он не может оттуда уйти, что продолжает вести криминальный бизнес, пусть и не посвящая меня в детали. Я знаю лишь то, что он пытается выйти на политическую арену. А значит, и мне придется появляться на людях, возможно обсуждать мою семью.

Через час приходит Ванька с огромным букетом роз. Вот уж кто точно счастлив в своей новой роли хозяина магазина, который он планирует превратить в модельный дом. Уже нанял модельера, взял несколько девчонок для примерок.

Еще немного и он станет самым молодым бизнесменом страны.

— Ты ужасно выглядишь сестренка.

— Ну спасибо.

— Зато дети прекрасны.

— А разве могло быть иначе? — смеюсь, но мышцы живота тут же напрягаются. Больно…. — Как дела?

— Да все топчик. Я вчера за вас бахнул шампанского. Подержать можно?

— Пока не стоит. Я сама их еще толком не держала.

Домой нас выписывают только через две недели. Нянечка Варя очень помогает, потому что пока один уснет, другая уже просыпается. Гава тоже помогает, не отлынивает. Кажется даже, что с Ясей ему нравится возится больше. С ней он уже сейчас нежнее.

В один из вечеров он уходит на работу раньше обычного, а в дверь раздается звонок. Я иду открывать и удивленно застываю, когда на пороге вижу отца.

Здравствуй дочь моя.

— Привет, пап, — нутром чувствую, что его намерения далеки от добрых и встаю на пути, не давая войти.

— Не впустишь отца?

— Нет. Извини, но малыши еще очень маленькие.

— А крестить ты их когда собираешься?

— Чуть попозже.

— Ты же понимаешь, что им нельзя жить в твоей семье, дочь моя? Ты их погубишь. Уничтожишь их души.

Никогда еще я не боялась отца так сильно.

— Знаешь, тебе пора, — шагаю назад, но он удерживает дверь, не дает закрыть. — Папа, не стоит, правда. Тебе надо уйти.

— Я без внуков не уйду. Если придется пожертвовать тобой, то я готов.

Он после увольнения совсем свихнулся?

Кричу, когда он замахивается палкой, но тут на помощь приходит мой охранник Костя, отпихнувший отца к стене.

— Зайдите в дом, Лукерья.

Я тут же закрываю дверь, слыша, как за ней раздаются крики.

Кто бы мог подумать, что опасность нам с детьми грозит именно со стороны моей родни. Я закрываюсь в спальне с малышами, успокаивая себя грудным кормлением и спокойной музыкой. Только через час прихожу в себя и пытаюсь дозвониться до Гавы. Но он упорно не берет трубку. А время уже далеко за полночь. Костя тоже ничего не знает.

И вот наконец, когда часы пробивают два часа, входная дверь открывается. Я хватаю пистолет, из которого Гава научил меня стрелять еще полгода назад. Но он не нужен, потому что это мой муж. Весь в крови.

— Гавриил, что произошло? Чья эта кровь?

— Твоего отца, — спокойно раздевается он, бросая одежду как попало, идет мыться. Я за ним, чувствуя, как сердце уходит в пятки, а копчик холодит от страха.

— Гава, скажи мне, скажи мне… Он…

— Жив, Луш. В больнице.

На утро приходят полиция, спрашивает об отношениях с отцом и о том, где Гава был этой ночью. Я сказала, что он пришел в семь и больше не покидал дома. Наша няня как раз ушла в шесть пятьдесят.

Гава находит какого — то наркомана, который за деньги признается в том что напал на отца.

А мы с Гавой каждое воскресенье ходим на службу в его храм, чтобы хотя бы попытаться отчистить свою душу. И спустя несколько месяцев, когда становится полегче жить с этим грехом, крестим детей.

После церемонии мы садимся в машину и едем в сторону города. Малыши уже спят, а Гава держит меня за руку. Мы переплетаем пальцы и смотрим друг на друга.

— Ты уже не хочешь в политику? Ты не говорил больше об этом.

— Боюсь, что если пойду в политику, то уже не смогу отмолить все свои грехи.

— Да ладно, божьего прощения на всех хватит. Кстати, Афанасий женился.

— Плевать на него, — тянет он мою руку к себе, целуя тыльную сторону ладони. — Дети спят.

Это происходит не так часто, чтобы мы не пользовались моментом. Без слов понимаю, к чему он клонит и киваю на ближайший съезд. Зима, холодно, но температура в теле поднимается от мысли, как сильно мне хочется почувствовать губы Гавы на себе.

Он тормозит в леске, паркуется и мы сразу выходим из машины. Встаем сзади, тут же врезаясь в друг друга как два оголодавших зверя. Губы холодит морозный воздух, но греет горячее дыхание. Гава разворачивает меня к машине, задирает юбку, оголяя ноги от самых сапожек.

Дыхание перехватывает от холода, но я тут же кусаю губу, чувствуя обжигающую мужскую плоть у своего бедра.

Чуть прогибаюсь, позволяя Гаве беспрепятственно войти. Оказываюсь настолько влажной, что принимаю член без каких люби преград. Глубоко. До конца. Чувствуя как волоски щекочут половые губы.

Гава сжимает мою шею, а я, чувствуя, как меня насквозь пронизывает возбуждение. От макушки до самых пяток. И именно в эти момент я чувствую себя лучше, чем в любом храме, на любой службе. Каждый оргазм, как маленькая смерть, которая позволяет родиться заново.

— Люблю тебя.

— Люблю тебя, жена… — стонет Гава мне в шею, продолжая вбиваться так сильно, словно буром пробивая прорубь. Еще. Еще. Еще немного. Пока тело не сковывает удовольствие, словно стягивает все мышцы плотными узлами, причиняя сладкую, но такую невыносимую боль. Я растворяюсь в этом чувстве, дрожа всем телом, позволяя Гаве вбиваться на полной скорости, догоняя меня, пока внутри не разливается горячее тепло его семени.

Именно в этот момент раздается плач малышей, и мы устало смеемся. Потому что успели. А такое бывает очень нечасто.