Глава 36 · Грешник

Я привез Лушу в лучшую частную клинику пригорода — место, где тишина стоит баснословных денег, а у нас в штате довольно много «своих» людей, умеющих держать язык за зубами. Когда её, бледную и почти прозрачную, увезли на каталке в смотровую, я не выдержал. Внутри всё клокотало от липкого, незнакомого доселе страха. Я нагнал врача Малинина в коридоре, бесцеремонно впечатал его в стену и сжал пальцы на его шее, глядя прямо в расширенные зрачки.

— Башкой за ребенка отвечаешь, понял? — прорычал я, чувствуя, как на костяшках проступает холодный пот.

— Понял, Гава… отпусти, — прохрипел тот, пытаясь разжать мои пальцы. — Отпусти, иначе опоздать можем. Время против нас.

Я разжал руку. В палату меня не пустили. Пришлось мериться шагами с длиной бесконечного стерильного коридора. Я метался вдоль кожаного дивана, сжимая в руке телефон. Попутно решал рабочие вопросы, раздавал приказы, рычал на пацанов, но мысли раз за разом возвращались к ней. Надо бы уехать, там на точках опять какая-то возня, дела требуют присутствия… но я не мог сдвинуться с места. Ноги словно вросли в этот линолеум, пока я не пойму, что происходит за этой белой дверью.

Наконец вышел Малинин. Я бросился к нему, почти снося с ног.

— Ну что? Живая?

— Так, Гавриил, ты только не волнуйся…

— Сейчас ты за свою жизнь волноваться будешь, — оборвал я его, чувствуя, как закипает ярость. — Коллеги не спасут. Говори как есть.

Малинин вытер лоб халатом.

— Ничего критического. Мы положили её, прокапали, дали успокоительное, чтобы поспала. Сделали УЗИ. Она пока не знает, но… беременность многоплодная.

— Много что? — я замер, не понимая термина.

— У вас будет двойня. Пол пока, естественно, не определить, — он еще много чего говорил про сроки и анализы, а у меня в голове билось одно слово. Двойня. Двое. Сразу. Черт.

— И еще, Гава, — Малинин замялся, отводя взгляд. — Я бы на твоем месте повременил с грубыми половыми актами. Кровотечение было вызвано тонусом и… механическим воздействием.

— Я ж не знал, что она… — я запнулся, вспоминая наш безумный вечер в мастерской. Горло сдавило чувство вины.

— Я понимаю. Просто на будущее: аккуратнее. Сейчас самая опасная фаза. После второго триместра угроз станет меньше, но пока — покой.

— Ей надо остаться в больнице?

— Я не вижу надобности, если дома будет уход. Но тут тебе решать.

— Заберу её, как проснется. Какие еще ограничения?

— Витамины, хорошее питание, поменьше нервов. Я назначу график капельниц.

— Двое? Это точно?

— Вне всяких сомнений. Два плодных яйца, два сердцебиения. Я передам её на ведение хорошему врачу, женщине. Ей самой будет комфортнее. Она ведь из этих… ну, религиозных?

— Не твое дело, — я отодвинул его плечом и вошел в палату.

Луша лежала на белоснежном белье, и на его фоне её кожа казалась почти фарфоровой. Тонкие синие венки на висках, плотно сжатые губы. Я пододвинул стул и сел рядом, закрыв лицо ладонями. Нихера просто в этой жизни не будет. Мне вообще не следовало к ней приближаться, а уж тем более — влюбляться как пацану. По-хорошему, её бы в другой город отправить, спрятать от своих врагов и своего мира… Но я знал, что не смогу. Буду мотаться туда-сюда, сходить с ума от неизвестности.

— Гава… — она едва шевельнула губами.

Я тут же поднес стакан с водой, придерживая её затылок.

— Что говорят? Малыш… он жив?

— Ты беременна. С ним всё в порядке.

— Это я поняла, — она слабо улыбнулась, но тут же дернулась, приподнимаясь на подушках. В глазах вспыхнул фанатичный огонь. — Я не буду делать аборт, Гава. Что бы ты мне ни сказал. Даже не думай.

Я опешил.

— Совсем больная? С чего ты вообще это взяла?

— Ну… — она отвела взгляд, теребя край одеяла. — Ты явно не планировал семейной жизни. Со мной. С ребенком от «монашки».

— Да я и влюбляться не планировал, Луш. Просто переспать хотел, — я усмехнулся, глядя на её испуганное лицо. — А теперь… Куда я от тебя денусь?

— Почему мы не предохранялись?

— Да откуда ж я знаю. Когда ты передо мной голая, я вообще соображать перестаю. И еще… приготовься. У нас двое будет.

Луша замерла, судорожно сглотнув.

— Как двое?

— Двойня. Два маленьких человека сразу. И еще… этот коновал запретил мне тебя трогать. В смысле, секса не будет.

— Ужасы какие рассказываешь, — она слабо покраснела, но в глазах зажглись искорки жизни.

— Сам в шоке. Но это ладно. Мы поженимся. Завтра. В ЗАГСе.

— Так быстро?

— Обвенчаемся через месяц, как только тебе станет лучше. Я всё организую.

Луша закрыла лицо руками и вдруг расплакалась. Громко, навзрыд. Я выдохнул, чувствуя себя полным идиотом.

— Да что я опять не так сказал?

— Прости… просто не верится, — всхлипнула она сквозь пальцы. — Не верится, что это наяву. Что я беременна, что ты… ты готов принять детей. И меня.

— Ну хорош, тебе нельзя нервничать. Помни о двойне.

— Но учитывая твою работу…

— Ты о ней ничего знать не будешь, — перебил я. — Это мой мир, и я его за порог нашего дома не пущу.

— А если тебя посадят?

— Всякое возможно, Луш. Рассчитываю, что будешь ждать.

— Буду конечно… Ляг со мной, мне очень холодно.

— Поехали лучше домой, — я осторожно поцеловал её в лоб. — Там кровать больше. И я буду рядом.

Этой же ночью пришлось объясняться с Ваней. Он прилетел в квартиру как ошпаренный, требуя ответа, где сестра. Пришлось пообещать, что пальцем её не трону в «плохом» смысле. На следующий день я начал переписывать на Лушу квартиру и машину. Она злилась, отказывалась разговаривать, твердила, что ей «столько не нужно».

— Тебе не нужно, я понял, — я поймал её в коридоре и прижал к себе. — А детям? Разве ты не хочешь, чтобы у них было всё?

— Я хочу, чтобы ты был рядом и сам им это дал, понимаешь?

— Я не могу просто так выйти из бизнеса, Луш. Это не дверь в магазин. Но я сделаю так, чтобы вы были в безопасности.

Я понимал: чтобы спать спокойно, мне придется лезть в политику. Кирилл был прав — это единственный способ получить неприкосновенность. Путь грязный, но ради Луши и мелких я был готов вымыть руки даже в этой помойке.

Ужиться с ней оказалось на удивление просто. Она вставала на рассвете, и впервые за годы я начал завтракать домашней едой, а не кофе с сигаретой. Мы начали переделывать комнату под детскую.

Но «дерьмо» прилетело, откуда не ждали. В день венчания священник, который должен был нас венчать, внезапно пошел на попятную. Оказалось, он дружит с отцом Афанасия — того самого «доброго» жениха, которого Луша «предала».

Я стоял в храме, чувствуя, как внутри закипает кровавая баня.

— Зато я могу прямо сегодня обвенчать вас с Афанасием, — елейным голосом пропел этот бородач в рясе. — Вернуть овечку в стадо.

Я не выдержал. Короткий замах — и святой отец рухнул на пол с отличным фингалом.

— Гава! Боже! Не надо! — Луша вцепилась в мою руку.

— Ты слышала, что он мелет? Продажная тварь!

— Пойдем, — она потянула меня к выходу. — Я знаю, где нас сегодня обвенчают.

— Я и так неделю жрал твой постный силос, Луш! Хочешь, чтобы я опять в очереди стоял?

— Просто доверься мне. Поехали.

На выходе нас ждала «группа поддержки» — её отец и родственники Афанасия. Они что-то орали про грех и позор. Я чувствовал, что сейчас достану ствол и решу проблему радикально.

Луша вдруг обняла меня за шею, прижалась всем телом и прошептала на ухо:

— Даже если нам нельзя… я всегда могу сделать тебе минет. Думай о сегодняшнем вечере, Гава. Пожалуйста. Ради меня — не убивай их.

Я судорожно сглотнул, вспоминая вкус её губ.

— Минет? — переспросил я, чувствуя, как ярость сменяется предвкушением. — Ладно. Ради этого я оставлю их дышать.

Я довел её до машины, а когда её отец попытался преградить путь, просто схватил его за шкирку.

— Еще одно слово, ублюдок, и следующей церемонией в вашей семье будет отпевание. Понял меня?

— Гава… — позвала Луша из машины.

— Иду, родная. Иду.

Я отвез нас в старый маленький храм на окраине, где когда-то, в детстве, сам искал спасения. Нас обвенчали без вопросов.

Домой мы вернулись за полночь. Я долго и мучительно расстегивал двенадцать крошечных пуговиц на её спине, стараясь не порвать кружево. Когда платье наконец соскользнуло на пол, Луша обернулась. Она стояла в свете ночника — с набухшей грудью и едва заметно округлившимся животом. В этот миг она была прекраснее всех женщин, которых я знал. Не только потому, что стала моей женой перед Богом и людьми, а потому, что в её глазах больше не было страха. Только любовь. И мой мир, наконец, обрел смысл.