Глава 5

Я замираю. Оборачиваюсь. Он сидит, вальяжно откинувшись на сиденье, одна рука на руле, пальцы длинные, сильные.

— Это когда? — спрашиваю, хотя прекрасно знаю ответ.

— Спа… — начинаю я через силу.

— Нет, нет, в машине, — перебивает он, открывая дверцу. — А то ветер сносит всю твою искренность.

— Я всегда искренне говорю, — чуть задираю подбородок, пытаясь казаться выше и увереннее, чем есть на самом деле.

Гава хохочет — громко, раскатисто, пугая голубей на тротуаре.

— Никто никогда не говорит искренне, — он выходит из машины и открывает мне заднюю дверь, жестом приглашая внутрь.

Я колеблюсь. Запах его парфюма — смесь дорогого табака, кожи и чего-то животного — окутывает меня, дурманя голову. В итоге все же сажусь. Я же с братом. Что сосед может мне сделать при нем?

— Вот я, например, говорю, что хочу тебя подвезти и услышать спасибо, — он ловит мой взгляд в зеркале, когда садится на водительское место, — а на самом деле я хочу распять тебя на своей кровати.

Воздух в салоне мгновенно кончается. Сердце испуганной птицей бьется о ребра.

— Вы просто… — голос дрожит.

— Да, да… Неужели я услышу еще одно плохое слово?

— Не услышите, — стараюсь я взять себя в руки. — В мире, полном порочных людей, у меня словарного запаса не хватит всех обозвать.

— А всех и не надо, — Гава плавно трогает машину с места. Его движения за рулем пугающе точные. — Нужно только тех, кто задевает тебя лично.

— Ваша грязь ко мне все равно не пристанет, — шепчу я, вжимаясь в сиденье.

Он усмехается, а я натыкаюсь на внимательный, непривычно серьезный взгляд брата.

— Никогда не видел тебя такой, — негромко говорит Ваня.

— Какой? — неожиданно злюсь еще сильнее. Что им всем от меня нужно! Почему они смотрят на меня, как на диковинку?

— Живой.

Я открываю рот, чтобы высказать брату все, что думаю о его грязных мыслях, о его сравнениях, но слова застревают в горле. В салоне воцаряется странная, густая атмосфера. Несмотря на страх, я не могу не отметить чистоту и какую-то мужскую роскошь автомобиля. Кожаные сиденья мягко обнимают тело, запах дорогого салона мешается с ароматом самого Гавы.

— Непозволительная расточительность — иметь такую машину, когда можно отдать деньги нуждающимся, — стараюсь вернуть себе привычную маску праведности.

— Тогда почему ты все еще носишь свою косу до пояса? — парирует он, даже не оборачиваясь. — Представляешь, сколько детей нуждаются в париках?

Брат прыскает со смеху, а я снова поджимаю губы. Мне его просто не переспорить. На каждый мой комментарий он обязательно найдет ответ — ядовитый, точный, бьющий в самую цель.

И что за имя такое — Гава? Ну точно не русское. И сам он… в нем есть что-то первобытное. Эти его раскосые, по-восточному глубокие глаза, смугловатая кожа, тронутая вечным загаром, и невероятная ширина плеч, которая, кажется, еле влезает в сиденье его же машины. Он выглядит здесь как лев в клетке, которую сам же себе и купил.

— Гава, так что насчет нашего дела? — вдруг спрашивает Ваня, подавшись вперед. — Ты дашь мне работу? И жилье. Я знаю, что тебе нужны крепкие парни.

— Только когда стукнет восемнадцать, сразу же, — Гава настраивает зеркало заднего вида так, чтобы поймать мой взгляд. — И для твоей сестры работа найдется.

Я тут же отсаживаюсь к самой дверце, почти вжимаясь в стекло, чтобы не смотреть в его порочные глаза, в которых, клянусь, пляшут настоящие языки пламени, лижущие самые сокровенные, неназываемые места в моей душе.

— А тональник тебе зачем? Ты вроде не красишься, — вдруг спрашивает он, заметив нашу предыдущую перепалку.

— Ване надо синяк замазать, чтобы отец не заметил.

— Это просто синяк, — Гава пожимает плечами, и его мышцы перекатываются под тонкой тканью футболки. — Любой отец будет рад, что сын выглядит не как девчонка.

— Не знаю, что за варвары воспитывали тебя, — огрызаюсь я, — но у нас пристойная семья, в которой не принято размахивать кулаками.

— Из разряда «подставь вторую щеку»? — в его голосе слышится откровенная насмешка.

— Именно!

Гава резко тормозит на светофоре и поворачивается ко мне всем корпусом. Его взгляд становится тяжелым, почти осязаемым.

— То есть, если я выебу твою пизденку, ты великодушно подставишь мне задницу?

Мир вокруг рушится. Эти слова — грязные, страшные, бьют наотмашь.

— Аа-а-а! — вскрикиваю я, закрывая уши ладонями и зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. — Я даже слышать это не буду! Закрой рот!

Как можно так выражаться? Как можно так думать! Сердце колотится где-то в горле, а перед глазами все еще стоит его насмешливое, порочное лицо.