Глава 6

Это какой — то кошмар. Слова этого грешника не выходят из головы, крутятся цветной каруселью, брызгая в меня кипящей адской лавой. Брат что — то попытался ему высказать, но как только Гава этот посмотрел на него, тот тут же умолк, о чем сейчас вот извинялся, пока мазала его тональником.

— Блин, я хотел ему сказать. Он порой берегов не видит. Извини, Луш.

Я быстро перевожу взгляд на его глаза, потом снова на место, которое замазываю. До сих пор не по себе от того, как этот, слово рвется в мыслях, но я не могу даже тут его произнесли, невоспитанный мужчина все перевернул. С таким бесполезно разговаривать, доказывать, такие люди просто не способны верить во что — то хорошее и доброе. Они чистое зло. И от них нужно держаться подальше. И мне. И Ване.

— Хорошо, я прошу тебя, если ты пообещаешь больше не связываться с этим человеком.

— Ой, Луш, может ты и хочешь всю жизнь с этими психами жить, а я хочу по-другому.

— Ты уже пытался сбежать. Забыл, чем это кончилось.

— Если бы ты меня поддержала.

— Мне тоже тогда досталось! Как ты не понимаешь. Как только Афанасий приедет, я заберу тебя в свой дом.

— А почему ты думаешь, что там будет иначе.

— Потому что Афанасий хороший. Он никогда бы не стал вести себя как отец.

— Ну — ну, ты же так хорошо его знаешь.

— Знаю, не спорь. И о родителях не говори плохо, боженька все слышит.

— Да плевать твоему боженьке на тебя, меня и всех.

— Перестань! Отец учит нас, делает нас хорошими, богобоязненными. И это лучше, чем жить и думать, как этот твой Гава. Все, иди, у меня технология через пять минут. Ваня! — торможу его, закрываю тональный крем. — Пообещай мне.

— Нет, Луш. У тебя свой путь, у меня свой.

Он уходит, а я вздыхаю, возвращаюсь в аудиторию и отдаю крем одногруппнице Малаховой Светлане. Она забирает, бросает в сумку.

— Ты вроде не красишься, тебе зачем?

— Да брат на кулак чей — то напоролся. А наши родители не терпят рукоприкладства.

Она удивленно задирает брови, но ничего не говорит. Я прекрасно знаю, что думают обо мне девчонки в группе. Чокнутая монашка. Странная святоша. Чопорная зубрила. Но меня это не обижает. Это все скорее комплименты. Всяко лучше, чем блудница, как порой называет отец женщин, которые с ним работают.

Я возвращаюсь к своему столу, делаю наброски нового платья с воротником.

— Лукерья, это творческое задание. Попробуйте придумать что — то новое, а не то, в чем постоянно ходите сами.

Девушки все смеются, а Анна Сергеевна идет дальше. Я поджимаю губы, но обижаться грешно на учителя, поэтому глотаю слезы и рисую другое платье. Легкое, воздушное, такое, какое бы хотела надеть на собственное венчание. Только рисунок выбираю цветочный.

— Вау, Куликова, это отпад. Девочки, смотрите! — она выдирает у меня листок, и они все смотрят.

— А наша монашка то с червоточиной. Ты посмотри какие лямки.

— Куликова, а в таком в монастырь пустят?

— Ее папаша, наверное, упадет в обморок, если увидит.

— Отдайте, пожалуйста, отдайте…

— А мне такое сошьешь?

— Такое для лишения девственности самое то, — продолжают они галдеть, а я не выдерживаю. Собираю сумку, нитки, обрезки и убегаю, оставляя платье мечты на бумаге в их руках.

Выбегаю на улицу, сажусь на скамейку и достаю пирожок, которые готовит мама. Он без соли, без сахара, но чтобы утолить голод самое то. А еще, чтобы заглушить внезапно обжигающую обиду. Такое ощущение, что они не рисунок мой обсмеяли, а просто раздели меня там.

Тут рядом раздается аппетитный запах чего — то приятно соленного, с приправами с нотками мяса. Я сглатываю, поворачиваю и застываю, замечая рядом того самого Гаву, аппетитно жующего шаурму. Он делает вид, что не замечает меня, а я пялюсь на то, как капля соуса стекает по его подбородку. Он тут же ловит ее салфеткой.

— О, святоша. Преследуешь меня? Все-таки хочешь подставить вторую щеку? Или получить защеку?

Я резко встаю, роняя контейнер с пирожками. Это становится последней каплей и слезы сами градом начинают падать на пол. Я сажусь на корточки, пытаюсь все собрать. Но вдруг один пинок и все пирожки вместе с контейнером улетают в траву, тут же привлекая стаю голубей.

— Зачем вы так! Что вам от меня нужно!

— Ничего, развлекаюсь просто. Да не ной, на, съешь это.

— Я не буду это есть. И с вами я не буду разговаривать! Вы дьявол, и пришли, чтобы искусить меня на грех!

— А я смотрю ты много обо мне думаешь. А прошли всего сутки.

— Знаете, что⁈

— Да, да, еще одно плохое слово. Я записываю…

— Вы грешник, вот.

— Это даже не обидно, скорее комплимент. Откуси, — протягивает он шаурму. — Это вкусно. Я уже наелся и собираюсь выкинуть.

Выкинуть? Да как у него рука поднимется?

Запас просто божественный, такой, что живот некультурно урчит. Но ведь это еда? Любая еда священна и ею не стоит пренебрегать.

Я уже почти открываю рот, чтобы откусить, но тут же поднимаю глаза и вижу дьявольский блеск в его зрачках.

— Знаете, давайте я лучше отнесу в храм. Тут недалеко, — просто забираю у него фаст — фуд, заворачиваю в пакет и убираю в сумку. Он так и стоит с открытым ртом.

— Тут еще кто кого искушает.

— Где твой храм, давай подвезу.

— Хорошо, но сначала вы скажите правду.

— Правду?

— Что вам от меня нужно.