8

Сегодня я снова спала в участке. Удивительно, но спала довольно хорошо, наверно, просто устала за эти дни, столько событий, сколько в моей жизни давно не было. Это работы бывало много, но вот так, чтобы это затрагивало лично – уж не припомню. А сейчас затрагивало – уж себя я обманывать не стану. Думала, что не усну, но вырубилась почти сразу, как влезла под одеяло.

Ночью просыпалась, слышала как тихо-тихо, едва слышно, играет Людвиг. Потом какой-то шум и возмущенный голос дежурного. Слов почти не разобрать, но, судя по всему, требовал тишины. Что ж… дежурному хотелось поспать. А мне не мешало. Я бы даже пошла, поближе послушала, но не хотелось Людвигу мешать.

Поэтому посплю.

Я прошлую ночь почти не спала, так что сейчас отсыпалась за обе.

А утром меня разбудил Говард.

– Оди, вставай! Там труп привезли, тебе понравится!

Вид у него был одновременно хмурый и довольный, только Говард так умеет.

– Понравится? С чего ты взял? Кто там?

– Давай, давай! – Говард подмигнул. – Сама увидишь!

Я быстро встала, оделась.

Мамаша Лаубе.

Вот же, твою мать!

У меня даже нервный смех какой-то, не могу. Я даже зажала ладонью рот, закусила губу. Вот же…

Она уже лежала на столе, ее привезли, значит, узнали давно, успели все осмотреть и зафиксировать. Меня на место преступления обычно не зовут, я там ничем помочь не могу, следопыт из меня никакой. Меня уже потом зовут, покойников допрашивать.

Горло разодрано, на плечах и груди следы когтей.

Оборотень.

Это значит – не Людвиг. Потому что Людвиг у нас тут в камере сидит.

Он не виновен.

Поняла, что рада. Просто прыгать хочется!

И мне бы женщину пожалеть, но тут никак не выходит. Не понравилась она мне, а вот Людвиг… он – наоборот. Я рада, что все обернулось так. Теперь все очевидно.

Теперь бы только настоящего убийцу найти.

– Ее дома нашли, – сказал Говард. – Дверь не заперта, следов взлома нет, хотя и зашли и вышли через дверь, вокруг дома все чисто, не в окно лезли. Это значит, скорее всего, что она ему сама открыла. Знала его.

– Надо Людвига отпустить, – сказала я.

Говард усмехнулся.

– Отпустим. Ты только мамашу допроси сначала, пусть расскажет, а потом отпустим. А Людвигу твоему сейчас все равно лучше у нас остаться, поговори с ним. А то ведь если мамашу убили, то и его могут. Он, конечно, тоже оборотень по крови, но если не оборачивался, то сил отбиться самому не хватит.

– Да, – сказала я. – Поговорю.

– Ты готовься пока, – сказал Говард. – Хочешь, кофе сначала попей, а то сонная совсем… Как будешь готова – свистни. Людвига твоего мы тоже приведем. Думаю, он имеет право знать правду. Стоит знать.

Людвиг сидел на скамеечке в коридоре, его освободили уже.

Повернулся ко мне.

– Господин Лаубе… – я поняла, что не знаю, как это сказать, с чего начать. Выражать сочувствия я не умею. И вообще я не сочувствую, я рада за него. – Вы уже знаете, да? Я… Мои соболезнования… – Глупо как-то все это. – Я… простите, я не знаю, что сказать.

Он слабо улыбнулся, печально так.

– Да ничего не надо говорить. Спасибо, что верили в меня. Но это… Я никак не ожидал.

Потер ладонью лицо. Зажмурился.

Как бы там ни было, какие бы отношения у них ни были, но она его мать, и больше у него никого нет.

– Вам ведь сказали уже, что лучше пока не уходить, да? – сказала я. – Тот, кто убил вашу мать, может охотиться и на вас. Здесь, все же, безопаснее.

– Да, – он кивнул. – Мне и некуда особо идти. Домой я сейчас, наверно, не готов.

Понимаю…

– Я иду за кофе, господин Лаубе. Взять вам? Может быть, сэндвич? Вы завтракали?

Он покачал головой.

– Меня отпустили с утра, так что тюремный завтрак мне уже не положен. Но есть что-то не хочется. А от кофе, если вам не трудно, я бы не отказался. Только у меня с собой нет денег… – он похлопал по карманам, – но я обязательно все отдам.

Даже смешно. Уж кофе-то я могу угостить, это не сложно, мне хорошо платят.

– Не беспокойтесь об этом. Вам кофе черный или с молоком?

– Черный. Благодарю вас.

Я притащила два кофе и два здоровенных сэндвича с беконом в коробочке подмышкой, у меня опыт, я знаю, что надо, да и там в кофейне отлично знают, как голодных полицейских кормить. Отдала один Людвигу. Он взял. Поблагодарил.

Немного помялась, хотела сесть рядом, но потом ушла.

Как-то вдруг все изменилось и… Мне вдруг неловко с ним говорить. Не знаю о чем. Но и уходить не хочется. Я понимаю, что ему сейчас, скорее всего, не до меня. У него горе, а я это горе точно не разделяю. Тогда зачем?

У меня свои дела. Сейчас перекушу немного и за работу.

А там уж будет видно.

Сейчас разберемся с мамашей, потом дело закроют. Или нет, но Людвиг все равно уйдет. И я даже не знаю, будет ли у меня повод встретиться с ним снова. И тогда как? Все?

Я же не могу просто заглянуть к нему вечерком? Или могу? Или на концерт прийти…

Вдруг поняла, что мне не хочется, чтобы он уходил.

Вот что в нем?

Тихий, увлеченный музыкой мальчик. Талантливый.

Мне всегда нравились совсем другие мужчины. Не знаю… другие. Более практичные, приземленные. Обычные. Не могу сказать, что у меня много опыта в этом деле, так, пару раз буквально. Еще в университете я встречалась с парнем параллельной группы. Было интересно, мы ходили гулять ночами, ходили в кафе, в парк. И все казалось хорошо. А потом, летом, решили вместе поехать к морю.

Меня хватило на неделю тогда. Я вдруг поняла, что раздражает все. Прежде всего, необходимость находиться с посторонним человеком постоянно рядом. Есть, спать, гулять за ручку. Пока учились – у нас были и другие дела, учеба, что-то личное, да и жили мы отдельно. А тут – только вместе. Не то, чтобы это было плохо, но слишком много. Мне нужно было хоть немного побыть одной, а он этого не понимал. Мы же поехали вместе, значит, должны вместе отдыхать, и нам должно быть вместе хорошо. Это я тут что-то выдумываю.

А я устала от него. День и ночь без перерывов. Меня постепенно начало бесить абсолютно все.

И даже не в нем было дело, он неплохой парень, а в том, что я совсем не готова свои привычки менять, подстраиваться под него. Под кого-то в принципе. Я как представила, что это может быть навсегда, так и сбежала.

Да, он хороший, на самом деле, но я не смогла. Чужой. Так и остался посторонним.

Потом, уже приехав сюда, встречалась с одним. Молодой врач, где-то на работе мы с ним и познакомились. Перспективный, успешный, довольно интересный человек… сам по себе. Но я ходила с ним на свидания и понимала, что скучно. Что я смотрю на часы, думаю о работе и хочу домой. Мы даже переспали с ним пару раз для верности, но тепла в отношениях так и не появилось.

Я подумала даже, что вообще не способна на отношения. Что это не для меня. Банально – не интересно. С магами так иногда случается. Тем более с такими, как я, которые постоянно имеют дело со смертью. Жизнь отворачивается от них.

А сейчас вдруг я смотрю на этого Людвига и понимаю, что сердце колотится как ненормальное и разрывается от одной мысли, что он уйдет, а я больше никогда не увижу его. И я готова вцепиться в него и не отпускать. Схватить и не отпускать. Хочу прикоснуться…

Да что ж за хрень-то со мной?

И что с этим делать не пойму.

Но сейчас, к счастью, надо заняться делом, а потом уже с хренью разбираться. Вдруг мы выясним, что отпускать его никак нельзя, нужно подержать для его же безопасности, пока настоящего убийцу не поймаем.

Пока разберемся, я, может, и в себе разберусь.

А он пока пусть тут… Я ему даже свою кровать в подсобке готова уступить… ох, дура я, наверно.

* * *

– Сыночек мой! – всхлипнула мамаша Лаубе, так горько и отчаянно, что мне даже жаль ее стало. – Что теперь с ним будет?

Мы замотали ей раны на шее и груди, чтобы Людвига не слишком пугать, но смотрелась покойная все равно жутковато. Хотя поднимать таких, которые несколько часов только как умерли – не сложно, сил много не надо. Но вот родным, я понимаю, много сил требуется на это смотреть. Грань между жизнью и смертью слишком тонка, горе еще не пережито.

Людвиг сидел белый-белый, осунувшийся. Все это тяжело, в любом случае.

Сыночек.

«Сыночка отпустят, все будет хорошо», – чуть было не ляпнула я, но вовремя прикусила язык.

– Какой сыночек? – спросил Говард.

Вот ж!

– Маркуша! – всхлипнула госпожа Лаубе не задумываясь. – Он же пропадет! Вы… – она повернулась к Говарду, невидящими глазами. – Вы же убьете его? Поймаете?! Но он не виноват, он родился таким! Он не хотел… Это все его кровь, она виновата… так несправедливо…

– Маркус? Ваш второй сын? – деловито спросил Говард. – Это он убил вас, госпожа Лаубе?

У нее дрогнули губы. Смотри ж ты, покойная, а все равно пробивает.

– Он не хотел! – сказала тихо. Мертвые не врут, но ошибаться могут. – Он любил меня! Так вышло. Мы поспорили с ним, и вот… Это его кровь… его отца…

Вот же, зараза. Она все знала с самого начала. Мало того, она причастна, считай.

– Вы говорили, что ваш второй сын умер, – не удержалась я.

– Говорила… – чуть растеряно согласилась она. – Что мне было еще сказать? Я родила двоих, но сразу стало ясно, что один из них будет обычным человеком, а второй – весь в отца. Он будет волком. Это было видно с самого начала. Сразу. Его глаза… То, как он вел себя. Я поняла, что надо спрятать его, иначе отберут. Мне не дадут воспитывать его, отдадут волкам, в приемную семью, и я больше его не увижу.

– Вы могли бы отдать его отцу, – сказал Говард.

– Нет. Я не знала где он. Ничего о нем не знала. Он ушел и… Думаю, он даже не подозревал, что у него родился сын.

– Два сына, – сказала я.

– Два, – вздохнула госпожа Лаубе. – Но Людашек – он не волк, не такой… словно не его сын вовсе. Совсем обычный. Я ему была не нужна, он вполне мог жить среди людей, и никто бы не узнал… Крови слишком мало. Он всегда был такой тихий, слабенький. Но Маркус… он всегда был настоящим волком!

Неподдельная гордость в ее голосе. Она всегда любила другого.

– И что же вы сделали, госпожа Лаубе? – спросил Говард.

– Я нашла женщину, которая взяла Марку, сделала вид, что это ее сын. Я платила ей, она воспитывала моего мальчика. Мы условились, что я буду приходить к ней, когда захочу, чтобы увидеть его… и она…

Рассказывала долго. Мне хотелось пожалеть ее, все же отчасти я могла понять материнские чувства, и, одновременно, пристукнуть чем-нибудь, потому что нельзя так с людьми. Но пристукнуть поздно, она уже мертва, дальше некуда.

Женщина, которая воспитывала Маркуса – привязалась к нему. Она ведь растила с младенчества, была как мать. Начала ревновать, стараться избегать общения с мамашей Лаубе. Конечно, та ей платила, и совсем избежать было нельзя. В какой-то момент женщина даже попыталась сбежать, но Лаубе пригрозила, что сообщит в полицию, расскажет, что Маркус ее сын, и это любой анализ крови докажет. Скажет, что та женщина его украла, и кому поверят, а? На самом деле, она бы никуда не обратилась, кончено, это могло бы плохо кончиться и для нее самой. Но тогда подействовало.

Сначала все шло неплохо, но потом мальчик начал расти, а кровь брать свое.

Он был не злой, нет… тут мамаша Лаубе вздыхала тяжело. Но кровь есть кровь. Он волк, хищник. Мальчик начал проявлять агрессию.

Если бы его воспитывали свои, то научили бы справляться, жить с этим, использовать… а тут учить было некому. Его заставляли подавлять свою волчью суть, скрывать.

Когда пружину закручиваешь слишком сильно, она, рано или поздно, сорвется или лопнет. Кончится плохо в любом случае.

В десять лет Маркус впервые загрыз соседского кота. Тогда это замяли, скрыли, ребенка наказали и долго вообще не выпускали во двор. Потом, через год это повторилось, только с дворовой собакой.

Они переехали загород, подальше от посторонних глаз.

Но зов крови было уже не оставить.

В конце концов, мамаша Лаубе начала покупать сначала кур, потом и овец, приводить сыну.

Но мальчик рос, и контролировать его становилось все сложнее.

В пятнадцать он впервые убежал из дома и убил человека. Какого-то случайного человека в лесу, тогда это еще легко списали на зверя. Да, это началось так давно. По большей части в полнолуние. Пролитая кровь успокаивала голод. Сначала на несколько месяцев, потом едва хватало до следующей луны. Но мамаша приводила овец, и… это голод успокаивался, хоть немного. Бедный ее мальчик!

На самом деле, мальчика действительно жаль, потому что все могло бы обернуться иначе.

Последние годы овцы не утоляли его голода. Только человеческая кровь.

Но Маркус всегда был умный, действовал очень осторожно. Он столько лет жил так, и никто даже не знал! Бродяги и нищие, которых никто не хватится. И даже их стоит убивать подальше от дома.

Но иногда…

Маркус завидовал своему брату, у которого была нормальная обычная жизнь, которому не нужно было скрываться. С той женщиной, шлюхой, вышло случайно. Маркус решил только посмотреть, но не удержался тогда. Он не хотел. Только посмотреть, но она подняла крик и… так вышло. Она бы рассказала.

А бедный мальчик допустить такого никак не мог.

Он так страдал! Эта звериная сущность не давала ему покоя. Ему не хватало любви… В этом месте мамаша Лаубе вздыхала особенно горько.

Иногда он приходил к ним и заглядывал в окна. Говорил, что завидовал, хотел посмотреть на нормальную жизнь. Скучал по матери, которая не могла быть с ним. Нет, она приходила, конечно. Но слишком часто и слишком надолго не могла, это привлекло бы внимание.

И вот, в такой вечер, когда Маркус просто заглянул посмотреть, его заметил сосед, поднял крик, начал угрожать и даже обещал вызвать полицию. И мальчик сорвался.

Ну, а дальше мы все знаем.

Вчера ночью Маркус приходил снова, кричал, говорил, что мать испортила ему жизнь, что все могло сложиться иначе. Если бы она сразу отдала его в приемную семью, он бы сейчас спокойно носил браслет, контролирующий обороты, служил бы в армии или в полиции или еще где. Ему не нужно было бы прятаться. У него была бы нормальная жизнь и, может быть, даже семья, жена-волчица и дети. А она…

Справедливости ради, этот Маркус совершенно прав. Да, пусть молодым волкам чаще всего приходится расти в резервации, у них свои города. Молодые в любом случает плохо контролируют себя. Но взрослые волки, которые носят браслет, вполне спокойно живут среди людей, успешную карьеру строят.

Маркуса лишили этого. И вышло вот так.

Конечно, мамаша хотела как лучше, она боялась своего сына потерять и не увидеть больше никогда. Но этим сломала ему жизнь.

Теперь не исправить. Все зашло слишком далеко.

Адрес, где жил Маркус, мамаша сказала – сейчас, мертвая, отказаться говорить уже не могла. Мертвых я могу заставить говорить правду, вот с живыми всегда сложнее.

И оборотня нужно брать, пока он не убил кого-то еще. Как можно скорее.

И я вдруг подумала, что за все время мамаша ни разу не упомянула сама о втором сыне. Словно ей было все равно. Словно только Маркус занимал ее сердце. Думаю, Людвиг всю жизнь чувствовал это.

Он сидел сейчас в углу, закрыв лицо руками. Молчал.

Ему придется очень нелегко.

Его отпустят, конечно. Если до двадцати семи лет он ни разу не обернулся, и кровь не дала о себе знать, значит и даст уже. Обычно это происходит в подростковом возрасте или вовсе в детстве. Для него ничего не изменится.

Кроме семьи. Правды. Вряд ли теперь выйдет жить по-прежнему.