Глава 26

Маша

В себя прихожу только на улице. Понимаю, что навернула уже с десяток кругов вокруг детской площадки, и при том совершенно не понимаю, где она находится. Запускаю руки в волосы, а потом резко отдергиваю их. На моей правой ладони проклятье, как у Дамблдора. Она отсохнет и отвалится, я точно знаю. Ощупываю свою сумочку и бездумно перебираю содержимое. Все на месте. Достаю телефон и проверяю сообщения.

Ковалев Вячеслав

Малышка, мне все очень понравилось.

Ковалев Вячеслав

Но я думал, ты останешься, и я потом тебя провожу.

Ковалев Вячеслав

Но ты как-то резко сбежала. Точно все в порядке?

Гордеева Мария

Да, все хорошо. Я же говорила, мама попросила вернуться пораньше.

Ковалев Вячеслав

Маш, ты огонь. Мне с тобой очень хорошо.

Ковалев Вячеслав

И тебе больше ни с кем так хорошо не будет, как со мной.

Блокирую экран и сдержанно выдыхаю. Конечно, мама мне не писала. Я просто не выдержала этого позора. В сотый раз за последние десять минут обтираю руку об джинсы. Никогда не отмыться. Я навечно отмечена этим вечером.

Я наконец схожу со своей орбиты вокруг детских горок, и устремляюсь к дороге, в проем между домами.

Да хоть бы меня и сбили сейчас! Как бы хотелось, честное слово! Может, руку зажало бы между капотом и стеной, и ее пришлось бы ампутировать. Тогда зараза проклятья не распространилась бы дальше.

Вылетаю на газон у дороги и ошалело оглядываюсь, пытаясь сообразить, как далеко я от дома. Вдруг около меня тормозит битый жигуль с тонированными наглухо окнами. Вся внутренне сжавшись, тем не менее поднимаю подбородок повыше и бросаю на машину пренебрежительный взгляд. Собираюсь двинуть в противоположную сторону, как одно из стекол опускается. Чуть пригнувшись, с удивлением обнаруживаю там знакомые лица.

– Поздно гуляешь, Машу. Покатаемся?

– У вас нет прав, – проговариваю ошарашено.

Гордей тем временем нахально скалится, высовывая в окно татуированную руку:

– Сойдет право на свободу и личную неприкосновенность?

– Цитируешь конституцию?

– Бандиты знают законы лучше остальных, рыжик.

Тщательно скрывая робость, я закатываю глаза:

– Гордый, ты школьник, а не Джонни Диллинджер.

– Тогда бояться нечего. Садись.

Оглядываюсь с непонятной целью. Я знаю, что это мое спасение. Смотрю на свою ладонь, и мне чудится, что уродливое пятно со шрамом дергаются, как опухоль, которая не хочет, чтобы ее удалили.

И я открываю дверь и сажусь на заднее сиденье.

В машине трое – братья Наумовы и блондин за рулем. Он оборачивается ко мне и задорно улыбается.

Говорит:

– Привет. Я Кирилл.

– Маша.

– Очень приятно, Маша.

– Кирич, – с кривой улыбкой тянет Гордей, – повернись к себе, сделай одолжение.

– А, это та самая? – смеется блондин. – Понял.

Отворачивается и наклоняется к рулю, через лобовое стекло изучая улицу.

Я бросаю взгляд на Гордого, который сидит рядом со мной. Ощущения ужасные. Перед ним мне гораздо более стыдно, чем перед Славой. Тру ладонь о джинсовую ткань на бедре и, откашлявшись, спрашиваю:

– У вас есть влажные салфетки?

– Испачкалась? – спрашивает Ефим с пассажирского и роется в поясной сумке.

Чтобы не разрыдаться, закусываю губу и пальцами тру подбородок. Потом киваю и отвечаю тихо:

– Испачкалась.

Фим заводит руку за подголовник и передает мне упаковку. Кирилл смеется, и я почему-то тоже улыбаюсь. Как-то задорно у него выходит, хочется сразу поддержать.

Он говорит:

– Конечно, как это наш чистюля и без салфеток.

– Заткнись.

– Педант, – улыбается Гордей, – ты сиденье антисептиком обработал перед тем, как садиться?

– Стебать друга за чистоту – очень по-взрослому, парни, – преувеличенно обиженно восклицает Ефим.

Я фыркаю и отворачиваюсь, чтобы никто не увидел, какими влажными стали мои глаза. Головой можно думать что угодно, но сердцем я сейчас все понимаю отчетливо. В той компании, откуда я сбежала, мне места нет. Потому что мое место тут, в этих жигулях. Со странными татуированными парнями и незнакомым блондином, который сидит за рулем, хотя, очевидно, что никаких водительских прав у него нет и это противозаконно. Тем временем беру уже третью салфетку и тщательно натираю ладонь, вытираю каждый палец. Потом достаю еще одну и заворачиваю в нее те, что использовала. Оглядываюсь вокруг себя, думаю, куда можно их положить, и замечаю, как внимательно смотрит на меня Гордый. Застываю, принимая его взгляд, хоть и боюсь, что он доберется до моей головы и подсмотрит все, что я сегодня делала. Господи, почему я не отказалась? Я же могла?

Он забирает салфетки из моих рук и спрашивает:

– Все в порядке?

– Да. Просто… неудачный день, – отвечаю, гипнотизируя взглядом белый сверток в его руке.

Тогда Наумов открывает окно и выкидывает мусор прямо на улицу.

Сглотнув, смотрю ему в глаза и улыбаюсь:

– Так делать нельзя.

Он закатывает глаза, открывает дверь и выбирается из тачки. Подбирает салфетки и, повертев головой, идет к урне.

– Откуда у вас машина? – спрашиваю я, чувствуя, как грудная клетка потихоньку освобождается от давления.

– Купили.

– Вы не можете покупать машины, – замечаю серьезно, – вам семнадцать. Или сколько вам?

– Ты в очках? – спрашивает Кирилл, глядя на меня в зеркало заднего вида.

– Что? Нет.

– Говоришь так, как будто на тебе очки, – прыснув, сообщает он.

Не выдержав, смеюсь вместе с парнями.

– Над чем веселитесь? – спрашивает Гордей, усаживаясь на свое место.

– Да вот твоя Маша говорит, что мы не можем тачки покупать.

– Надо сказать это тому чуваку, который нам ее продал.

– Да-а, Рыжик… – растягивая буквы, произносит Гордый задумчиво, – выходит, что все-таки можем.

Оторопело смотрю на их беспечные улыбчивые лица, переводя взгляд с одного на другого.

Уточняю:

– А если полиция вас остановит?

– Ты быстро бегаешь? – весело спрашивает Фим.

Гордей хлопает себя ладонью по колену и громко смеется:

– Не, парни, тогда мне придется ее нести.

– Бег с утяжелителями?

– Дед будет доволен.

– Эй! – возмущаюсь притворно. – Откуда вы знаете, может, на адреналине я как рвану!

– Ага, Усейн Болт.

– Тогда ты Гордого понесешь, Маш.

Я снова смеюсь, откидывая волосы на спину. Смотрю на свою ладонь. Черная метка все еще там, но дышится мне уже легче.

– Ну че, покатаемся? – спрашивает Кирилл.

– Газуй, Кирич.

Ефим включает музыку и выкручивает звук на максимум. И мы резко трогаемся с места. Сначала я судорожно вцепляюсь в ручку над дверью, но Гордей берет меня за руку и наклоняется, чтобы перекричать музыку:

– Не бойся, Маш, Овчинникова дед за руль в шесть лет посадил. Права он еще не получил, но водит правда хорошо.

Я киваю, глядя ему в глаза. Отпускаю ручку над дверью, а ладонь Наумова, наоборот, обхватываю покрепче. Есть ощущение, что если мне нужно держаться, то за него.

На весь салон гремит музыка, басами отдаваясь в груди. Откинувшись на спинку сиденья, я прикрываю глаза.

МЕЗАМЕР – Навсегда

На строчках «белая ночь, большие города, я хочу запомнить твои черные волосы» слышу, как Гордей перекрикивает музыку, меняя текст, и читает так же хрипло:

– Я хочу запомнить твои рыжие волосы.

Смеюсь и открываю глаза.

Говорю:

– Песня вообще-то депрессивная.

– Согласен. Но это просто песня.

Наумов подносит к губам наши руки и целует мои костяшки. Снова попавшись в ловушку его взгляда, не могу отвести глаза. Он так смотрит… Наверное, именно так мужчина должен смотреть на женщину.

Улыбаюсь ему ласково. Хочется коснуться его лица, погладить по щеке, скользнуть на шею, зарыться пальцами в темно-русые волосы. Но моя левая рука занята, а правая все еще проклята.

Я открываю окно и подставляю лицо ветру. Мои рыжие пряди сбегают на улицу и вьются следом, заставляя меня чувствовать себя свободной и счастливой.

Мы долго катаемся по району, орем песни, заезжаем за бургерами и едим на парковке. Я сижу на капоте и смеюсь с набитым ртом над каждой шуткой пацанов. Они рассказывают мне кучу историй про баскетбол и свою команду, отыгрывая как комедийные актеры, изображают своего тренера и то, как он материт их на тренировках, а потом на игре надевает костюм и первые пятнадцать минут пытается держать себя в руках.

Потом я звоню маме и отпрашиваюсь погулять подольше. Гордей берет трубку и сам разговаривает с ней. Я не знаю, почему, но мама соглашается.

И тогда мы вчетвером едем на речку. Она в черте города и, прямо скажем, купаться в ней никому нельзя, тем более в такую погоду, но набережная очень красивая. А мы подъезжаем с той стороны, где можно спуститься к самой воде и людей вокруг не так много, потому что асфальтированная дорожка как раз в этом месте делает поворот.

Кирилл и Ефим остаются около машины, а Гордый тянет меня за руку и предлагает:

– Прогуляемся?

– Давай.

Он переплетает наши пальцы, и я думаю, что, наверное, это конец моих отношений со Славой. Я не хочу быть с ним вместе.

По отлогому спуску идем к воде и садимся на поваленное дерево друг напротив друга, расположив ноги с обеих его сторон. Солнце уже село, и вода красиво бликует светом фонарей с другого берега.

– Вам, спортсменам, разве можно курить? – спрашиваю, кивая в сторону жигуля, у которого парни остались с электронными сигаретами.

– Нельзя. Да мы больше балуемся, Машу. Подростковая глупость, что с нас взять.

– А вы правда купили машину?

– Думаешь, угнали?

Смущаюсь и отвожу взгляд:

– Нет.

– Купили, Лисий хвост. Чтобы приобрести тачку, права не нужны. Вообще ничего не нужно. По закону мы не обязаны ставить ее на учет на себя. Главное, чтобы были номера, да и все. ДКП подписываешь и свободен.

– ДКП?

– Договор купли-продажи. Не самая добросовестная сделка, но, как ни странно, законная. Ну, почти.

Киваю и разглядываю его серьезное лицо. Сейчас Гордей не выглядит хамоватым дураком и пошляком, как мне показалось в первый день в школе. Он просто живет как будто немного в другой плоскости. По другим правилам. Или совсем без правил, если уж на то пошло.

– Смотри, что у меня есть, – Наумов достает из кармана какой-то картонный прямоугольник.

Наконец разнимаю наши руки, чтобы рассмотреть, что он мне протягивает.

Читаю вслух:

– Набор переводных татуировок?

– Ты говорила, что хочешь себе маленькую. Можешь примерить.

Разглядывая упаковку, понимаю, что это набор из фраз и слов, написанных разным шрифтом.

Спрашиваю:

– Сделаешь со мной?

Он улыбается:

– Думаешь, на мне мало картинок? Если хочешь, сделаю. Только нам, кажется, понадобятся ножницы.

Я роюсь в сумочке и достаю маленький маникюрный набор, от чего Гордый громко смеется.

Качает головой:

– Если бы ты оказалась на необитаемом острове, точно бы не пропала.

Я вчитываюсь в инструкцию, потом аккуратно вырезаю первую фразу, прикладываю к запястью и говорю:

– Нужно намочить.

Наумов открывает свою маленькую бутылку воды, выливает себе на руку и приглаживает мокрыми пальцами кусочек картона. Потом прижимает на пару секунд, глядя мне в глаза.

Дышу с трудом. Все тело волнуется, рассыпается, плывет. Там, где он меня касается, кожа горит.

Облизываю пересохшие губы и шепчу:

– Наверное, пора.

– Уже давно пора, Гордеева, – произносит он со смешком, имея в виду что-то другое, но все же убирает руку.

Я снимаю мокрую бумагу и любуюсь буквами на запястье.

– Что там?

Поворачиваю к нему надпись, которая говорит «держи меня».

Долгий взгляд в глаза. Гордый тоже облизывает губы и сообщает:

– Теперь я.

Вчитывается в те фразы, что остались. Они написаны задом наперед, поэтому он хмурится. Наконец выбирает и переносит на свою руку.

– Покажи, – прошу едва слышно.

Наумов демонстрирует свою кисть, где выше большого пальца теперь написано «с первого взгляда».

– Я хочу еще, – говорю твердо, чувствуя странное волнение.

– Я же говорил, остановиться сложно.

И мы начинаем клеить на себя татуировки как попало, особо не выбирая места, просто лепим на руки и на лицо, каждый раз показывая друг другу новый текст.

Когда снова приходит моя очередь, я вырезаю слово и прикладываю к своей нижней губе. Сама смачиваю водой и, немного погодя, убираю бумагу, оставляя четкий и ужасающе смелый призыв – «целуй».

Гордей читает, медленно моргает и поднимает взгляд к моим глазам. Не верит, что я делаю это специально. Снова спускается к губам и возвращается обратно. Вижу, как часто раздувается его грудная клетка.

И я киваю ему. В то же мгновение Наумов подается вперед и выполняет мою немую просьбу – прижимается своими губами к моим. Так ужасающе нежно, что я разлетаюсь на осколки.

Кажется, в этот момент Гордей ворует не только мое дыхание, но и мою душу. Касается так трепетно и медленно, что я в этой ласке тону с головой. Меня никто никогда так не целовал. Он обхватывает мое лицо ладонями и мягко прихватывает губы. А потом, вдруг отстранившись, смотрит на меня пытливо, будто что-то проверяет.

Спрашивает:

– Все хорошо?

Не отвечая, я сама тянусь к нему обратно. Снова целуемся, и я двигаюсь чуть ближе, одной рукой касаясь его шеи, а вторую кладу на колено. На дрожь срываюсь от того, как это приятно, от того, как каждое движение заставляет меня голову терять.

Когда чувствую, что Наумов аккуратно скользит по моей губе языком, на мгновение пугаюсь того, что мне не понравится. Так же как со Славой. Но эта мысль тает так же стремительно, как и возникла. Просто уносится прочь с каким-то случайным порывом ветра. Потому что это оказывается так волнительно и сладко!

Не сдержав тихого стона, отвечаю ему.

Пробуем друг друга, изучаем, наслаждаемся. Я горю. Тело плавится, но если это мои последние секунды, пусть они пройдут именно так.

Гордый отстраняется и поначалу я не понимаю, почему. Он достает телефон из кармана и, показывая мне, произносит охрипшим голосом:

– Будильник сработал. Пора домой.

– Нет, – вдруг выпаливаю я.

– Я твоей маме обещал, Рыжик.

На что я просто молча подаюсь вперед и утыкаюсь носом ему в шею. Не хочу уходить! Наумов обнимает и тихо смеется. Гладит меня по волосам, прижимает к себе.

Я дышу его кожей, зажмурившись.

Это лучший момент за всю мою жизнь.