Глава 34

Гордей

И моя успеваемость от наших отношений действительно только в плюсе. Следующие дни Гордеева помогает мне с заданиями и гоняет по историческим вопросам, а я гоняю ее в спортзале, чтобы хотя бы немного подружить со спортом.

Шепотки в классе с каждым разом становятся все тише.

Моему адвокату наконец удается получить видео с камер автобуса, и теперь я жду, когда мне назначат встречу со следователем. Все идет так хорошо, что я практически забываю про свои тревожные эпизоды, не считая пары безобидных ритуалов.

А потом эта передышка вдруг заканчивается.

Ковалев, которого мы всю неделю удачно избегали, сталкивается с нами в холле первого этажа. Я держу за руку Машу, а он видит нас и тихо вкидывает что-то своему другану. Тот оборачивается, смотрит на нас с улыбкой и говорит:

– Привет!

Я молчу. Сжимаю зубы и покрепче стискиваю ладонь Гордеевой. Она нервно закусывает губу, а потом кивает:

– Привет, Влад.

На мгновение мне кажется, что эти придурки сейчас просто уйдут. Но счетчик в моей голове загорается знакомой цифрой «двадцать четыре», и я осознаю, что этого не будет. Парень окидывает Гордееву липким взглядом и говорит радостно:

– Зачетные ножки, Маш.

Я не понимаю, о чем он говорит, потому что Рыжик сегодня в широких джинсах, это звучит странно. Но я вижу, как она пугается и бормочет мне:

– Пойдем. Пожалуйста пойдем.

Автоматически делаю два шага, когда Влад сообщает уже мне:

– У нее веснушки даже на коленках, ты знал, чувак?

Ковалев смеется, а мне на глаза падает белая пелена гнева. Отпускаю Машину руку и сгребаю в кулаки толстовку на груди его тупого друга. Притискиваю его к стене и бешеным взглядом шарю по лицу. Он не пугается. Продолжает улыбаться и говорит:

– И то-о-онкий шрам под правой ягодицей. Успел уже посмотреть?

Я дергаю его на себя, а потом снова впечатываю в стену, от чего он бьется затылком и наконец морщится.

– Мразина, – хриплю тихо.

В глазах вспышки, я не вижу его толком, грудную клетку ломит от ярости, руки мне уже не подконтрольны. Кто-то тянет меня за локоть, кажется, это Слава, но я стряхиваю его с себя, пока на меня вдруг не налетает брат.

– Гордый, отпусти, – рычит он, одной рукой обхватывая поперек тела, а второй отгибая мои пальцы, – твою мать, нельзя тебе! Отпускай!

Ефим гораздо сильнее Ковалева, к тому же слишком хорошо меня знает. Вперемешку с матами он напоминает мне про следователя и про то, в каком я сейчас положении.

И я позволяю оттащить себя от Влада. Останавливаюсь, тяжело дыша, разрешая брату меня сдерживать.

– Что ты несешь? – говорю почти без вопросительной интонации.

И тут включается Слава, пока его дружок отряхивается и снова принимает вызывающий вид. Он пожимает плечами и говорит:

– Маша со мной фотками делилась, я не знал, что их нельзя никому показывать. Кстати, эфир сегодня смотреть будете? Я чет переживал, что мне придется за него извиняться, но теперь даже рад, что так вышло.

Из горла рвется какой-то странный звук, он даже отдаленно не похож на человеческий. Я пытаюсь вырваться из хватки брата, но меня держит кто-то еще, кажется, это Джип, который для своей комплекции оказывается удивительно сильным.

Я что-то кричу, но смысл ускользает даже от меня самого. И прихожу в себя только тогда, когда Фим зажимает мне ладонью рот, а я ловлю расфокусированным взглядом Гордееву. Обняв себя за плечи, она содрогается от рыданий.

– Джип, – коротко говорит брат, кивая в сторону Маши.

Тот молча отпускает меня и идет к подруге. Я как-то сразу слабею. Сопротивляюсь по инерции, но Фим безо всяких усилий подтаскивает меня к ближайшему туалету и заталкивает внутрь. Подпирает снаружи дверь и какое-то время держит. Я дергаю ручку, наваливаюсь плечом, но она не поддается, так что я просто сползаю по деревянной поверхности вниз и сажусь на пол.

– Выйдешь, когда успокоишься, – глухо говорит Ефим, а потом хладнокровно добавляет, – если сможешь.

Может быть, он просто злится на меня, может, хочет переключить, но приемчик не очень чистый.

Упираюсь локтями в согнутые колени и закрываю глаза. Отходняки после вспышек гнева всегда жестокие, если бы мог, уснул прямо здесь. Давлю пальцами на веки до ощущения легкой боли и ярких кругов, похожих на те, что бывают в детских калейдоскопах.

Дышу. Старательно пытаюсь заземлиться. Вспоминаю, как Маша плакала, и понимаю, что должен быть сейчас рядом с ней.

Но потревоженная нервная система снова затевает со мной свои издевательские игры. Я не просто ощущаю тревогу, я и есть тревога.

Но я знаю, что если сейчас подчинюсь, то не выйду из долбаного туалета еще долгое время. Вцепляюсь пальцами в волосы, борюсь с собой. Потом протягиваю руку и вслепую всаживаю кулак в стену рядом. Пытаюсь отвлечься на боль. Стараюсь думать о чем угодно, только не о том, что мне хочется делать – касаться ручки, прочерчивать пальцами швы между плитками, щелкать выключателем. Нет… Нет, нет.

Вспоминаю Машино лицо. Каждую деталь в голове воскрешаю, стараюсь не забыть ни одну веснушку. Дышу ровнее. Думаю о круглом носике и о том, какими потрясающе зелеными становятся ее глаза, если она подкрашивает их чем-то ярким.

И впервые мне приходит в голову мысль, что сейчас все наоборот. Раньше мне казалось: выйду, не совершив определенных действий, и случится что-то по-настоящему страшное. Но теперь я знаю, что катастрофа произойдет, если я не открою дверь сейчас же.

Я практически соскребаю себя с пола, отираю мокрое лицо рукавом худи и опускаю дверную ручку.

Ефим давно уже не держит, и я выхожу в холл. Там пусто, только Джип стоит около стойки охранника и о чем-то с ним хохочет, хлопая ладонью по гладкому дереву.

Видя меня, он радостно кричит:

– О, вот и он! Ну все, мы погнали тогда.

– Сань, ну ты помнишь, да? – уточняет молодой парень, на котором черная форма сидит как будто с чужого плеча.

Фокин нацеливает на него указательный палец и подмигивает:

– У меня диабет, не амнезия.

Потом посмеивается над своей же шуткой, как-то тоненько, как будто хихикает, и рукой показывает мне, чтобы я поторапливался.

Кивнув охраннику, забираю у Джипа свою куртку и выхожу вслед за ним.

Спрашиваю тихо:

– Всем рассказываешь, что у тебя диабет?

– Лайфхак: если первый сообщишь про свое уязвимое место, никто не сможет его найти и тебя этим задеть. Короче, если порвал штаны на очке, лучше ходи и всем рассказывай, как будто это прикол. Это лучше, чем ждать, пока кто-то заметит и посмеется.

Против воли фыркаю и качаю головой:

– Немного прикладной философии Сани Фокина?

– Джипа, – поправляет он меня назидательно, – потом издам книжку, еще в очереди будешь за ней стоять. Кстати, с тебя бутылка коньяка для Денчика.

– Для охранника? Подкуп свидетеля?

– Скажи спасибо, что он единственный и такой сговорчивый. Вон они.

Проследив за рукой Саши, вижу брата и Гордееву. Сидят на лавочке в тени пока еще лысых, но ветвистых деревьев. У Маши в руках бутылка воды и упаковка влажных салфеток, она не плачет, внимательно слушает Ефима. Сердце сжимается от того, насколько маленькой и нежной она смотрится на контрасте с братом. Получается, и со мной рядом она выглядит так же?

Мы подходим, и я сразу протягиваю ей ладони. Пару секунд Лисий хвост медлит. Вскидывает на меня виноватый взгляд. Хуже, чем дисквалифицирующий фол.

Потом наконец откладывает вещи и подает мне руки, чтобы я поднял ее со скамейки и в следующее мгновение крепко прижал к себе.

Спрашиваю:

– Ты в порядке?

– Да, – бормочет еле слышно и совсем не убедительно.

– Я напугал тебя?

– Что? – Гордеева отстраняется и глядит на меня. – Нет. То есть я испугалась, но за тебя.

Все еще обнимая ее за плечи, перевожу взгляд на парней. Ефим смотрит на меня укоризненно, злится, но сечет быстро:

– Оставить вас?

– Да, если можно, – киваю и добавляю тихо, – спасибо, что… помогли.

Прослеживаю, как они уходят. Идут к другой лавке, а потом меняют траекторию и направляются к магазину.

– Маш…

– Да?

Мы садимся рядом, и она отводит взгляд. Прислоняет пальцы к подбородку.

– Я должен спросить. Фотографии были?

Гордеева дробно вдыхает, закусывает обе губы. В этот момент знаю уже, что она ответит, и стараюсь не развалиться на куски от эмоций. Это очень сложно, потому что ревность и разочарование грудную клетку просто надвое разламывают.

– Были, – почти шепчет она.

Я молчу. Хочу повести себя правильно, так что даю себе передышку. Горло каким-то нервным спазмом перехвачено, поэтому, когда наконец открываю рот, слова выскальзывают какие-то глухие и неловкие:

– Я могу их увидеть?

– Господи, как стыдно.

Маша горбится, закрывает лицо ладонями и мотает головой. Я говорю:

– Ты можешь… закрыть те места, которые не хочешь показывать. Просто хочу понять, с чем мы имеем дело.

Гордеева убирает руки и запальчиво говорит:

– Там ничего такого! То есть… Боже, как все это мерзко…

Ничего такого? Боюсь радоваться этой маленькой подачке, но все равно облегченно выдыхаю. Перекидываю одну ногу через скамейку и обеими руками обнимаю свою девушку, притягивая к себе. Она поворачивает голову и лицом утыкается мне в шею. Сорвавшись на дрожь, понимаю – похрен. На то, какие были фотки, сколько их было и для кого. Она моя. И я сделаю все, чтобы так и оставалось.

– Рыжик, ты не виновата… – бормочу сбивчиво, – мне не важно, что было до.

– Совсем?

– Совсем, Маш. Я ревную дико, врать не буду, но…

Поднимая ко мне мокрое лицо, она перебивает:

– Гордый, прости. Это глупо, это так ужасно стыдно, я не знаю зачем я это сделала! Он просил, уговаривал, мы ведь встречались, мне показалось, что все так делают, и это нормально. Я просто не думала, что все вот так… Я чувствую себя ужасно, ты, наверное, думаешь, что я последняя…

В свою очередь тоже не даю ей договорить. Закрываю ее рот поцелуем. Не хочу слышать, какими словами она сама себя называет из-за этого ублюдка.

Целую нежно, языком не касаюсь, боюсь обидеть. Хочу, чтобы поняла, что на самом деле испытываю к ней.

Потом веду губами по щеке, целую в скулу.

Шепчу:

– Не говори так про мою девушку.

Со сдавленным смешком Гордеева интересуется, вытирая нос рукавом:

– А то что?

– А то придется драться. Ты видела, я парень без башки.

Она смеется и качает головой. Потом приводит себя в порядок, пьет воду, вытирает лицо влажными салфетками. Даже гадать не нужно, кто именно ей их дал. А затем достает телефон и показывает мне фотографии.

Там действительно «ничего такого» с точки зрения общепринятой морали, но знать, что мразотный Ковалев эти изображения своим друзьям слил – это почти физически больно.

Лица Маши не видно. Она снимала себя в ванной, где из пены кокетливо выглядывает голая ножка. Потом лежа на диване, держа в кадре голый живот, простые хлопковые трусики и ноги. И еще в зеркало в белье, повернувшись боком, где и видно тонкий шрам под ягодицей. Не соврал Влад.

Каждое фото – просто нокаут. Однажды на игре мне с локтя в лицо прилетело, и нос оказался сломан. Было и в половину не так болезненно, как сейчас.

Глядя на меня, Гордеева спрашивает упавшим голосом:

– Ты меня ненавидишь?

Отрицательно качаю головой:

– Нет, дурочка. Я в тебя влюблен так сильно, как только может влюбиться бандит Джонни Диллинджер.

– Или пират Уилл Тернер?

– Или оборотень Люпин.

Маша серьезно кивает, как будто действительно получила понятную ей градацию и целует меня.

Прерывает нас звон бутылок. Это Джип, приподняв пакет, трясет им в воздухе. Ефим рядом держит в одной руке такую же ношу, а второй вытаскивает изо рта чупа-чупс и говорит:

– Как насчет спонтанной тусовки? Телек посмотрим.

– Говорят, – докидывает Саша, – сегодня один долбач выступает.

– А предупрежден, значит вооружен.