Глава 37

Гордей

Мы включаем самую тупую комедию, которую только смогли вспомнить, и следующие полтора часа просто умираем от шуток, которые Джип вкидывает без остановки. Алиса смеется до слез. То есть реально в какой-то момент плачет и задыхается от хохота. Знаю, что ей это нужно почти так же сильно, как и нам всем.

Фокин, которого только раззадоривает наша реакция, вообще не останавливается. Иногда я ревновал Машу за внимание к нему, но теперь знаю – это лучший человек, который мог оказаться с ней рядом.

Несмотря на то, что в спальне целых две кровати, с комфортом на одной из них располагается только Босс. Нам почему-то по приколу вповалку валяться на стареньком ковре с пушистым ворсом. Я облокачиваюсь спиной о свою кровать, а Маша лежит рядом, положив голову мне на бедро. Наши пальцы переплетены, и другой рукой я иногда перебираю ее волосы. У них такой красивый рыжий цвет, хоть в полумраке комнаты они и кажутся темными.

Иногда она поворачивается и смотрит на меня, словно проверяет что-то.

Я все это время веду страшную войну с самим собой. Так отчаянно давлю свои эмоции, что голова начинает болеть. Обещаю своей больной психике, что у нас еще будет время позагоняться, только не сейчас. Но жестокая ревность с каждой секундой разгорается все сильнее, почти чувствую, как языки пламени лижут грудную клетку изнутри.

Все внутри давно уже истлело, но огонь никак не унимается. Каждое слово из этого уродского стендапа у меня навсегда в голове отпечаталось. По крайней мере, так мне сейчас кажется.

Вот я глажу Машу по плечу, вижу, как покрывается мурашками ее нежная кожа. А вот вспоминаю о том, в какой отвратительной подаче Ковалев выложил на всю страну подробности ее личной жизни.

Мне больно за нее, но и самого жестоко разматывает, когда пытаюсь затормозить вереницу картинок, которые все вертятся в голове.

Конченый, этот Славик просто конченый. Поверить не могу, что его никто за это даже не накажет.

Но мы с Ефимом договорились, что я включу голову и буду паинькой. Пришлось пообещать брату, что пока трогать ублюдочного стендапера не буду. Но при необходимости скипнуть это обещание мне, конечно, никто не помешает.

Когда фильм заканчивается, Маша садится и собирает волосы в высокий пучок. Становится при этом такой утонченной и изящной, что я засматриваюсь.

– Что? – спрашивает она, повернув голову.

– Ты красивая, – отвечаю с улыбкой.

Гордеева смущается. Отводит глаза, но потом возвращается к моему лицу:

– Скажи честно, ты просто сумасшедший?

– Это многое бы объяснило, да?

– Уж по крайней мере то, что ты со мной связался.

Я смеюсь:

– У тебя парень под следствием, алло! Твою голову нам тоже следует проверить, Джинни.

– Вместе сходим к врачу? – она подается вперед, облокачиваясь руками о пол и замирает в паре сантиметров от моего лица.

Не двигаюсь, просто смотрю на нее. Втягиваю ее запах – уже знакомые мне отголоски нагретой на солнце кожи и морской соли.

Спрашиваю:

– Поцелуешь?

Пару секунд Маша ничего не делает. Мгновения, которые для нас все еще наполнены волнительным предвкушением. Потом легко касается моих губ своими. Нежная моя девочка.

Я отвечаю, но инициативу предоставляю ей. Гордеева целует ласково, игриво, очень искренне. Я в такие моменты гораздо лучше ее понимаю. У нее разгон от сладкой зефирки до дикой кошки иногда просто минимальный.

Оторвавшись друг от друга, понимаем, что в комнате одни. Крепко обнимаю Гордееву и говорю:

– Все такие деликатные.

– Ага, – по голосу слышу, что улыбается, – даже Босс.

И вдруг осознаю, что адское пламя в грудной клетке успокоилось. Тлеет тихонечко, но уже не доводит до исступленного бешенства.

О чем и сообщаю искренне:

– Когда ты рядом, все кажется проще. А когда целуешь, как будто забираешь все плохие мысли.

– Предлагаешь все время целоваться?

– М-м-м, Гордеева, – смеюсь, – мне очень нравится, какой ты стала.

Она отстраняется и серьезно смотрит мне в глаза. Глубоко вдыхает, как будто решается на что-то, и спрашивает:

– Ты не считаешь, что я… что мое поведение…

Прикладываю пальцы ей к губам, заставляя замолчать, и говорю, возможно, чуть резче, чем рассчитывал:

– Нет. Маш, перестань сама себя засаживать. Что за отношение к себе? Ты такая красивая, такая нежная, такая заботливая и чуткая! Почему одному выродку удалось вложить тебе в голову так много плохих мыслей?

Смотрит на меня с невыразимой мукой, а потом просто пожимает плечами.

Я убираю руку от ее губ и произношу мрачно:

– У меня вопросы только к его поведению.

– Мне вообще не нужно было с ним встречаться…

Чувствуя, как мою голову снова распирает изнутри от клубка неприязненных мыслей, я прошу:

– Давай пока не будем о нем говорить, хорошо?

– Прости… – шепчет она.

Звонко целую ее в скулу и поднимаюсь на ноги. Протягиваю Маше руку:

– Не извиняйся. Все в порядке. Пойдем, провожу тебя, а то исчерпаем весь лимит доверия твоих родителей.

–. . / -… – .– … .-.-

Когда выходим, оказывается, что Джип уже ушел, а Алиса с братом сидят на кухне, уткнувшись в свои телефоны. Пока я вызываю такси, сестра отводит Машу в сторону, о чем-то шепчется с ней, обнимает, потом они обе хихикают. Я в этом не сомневался, но все равно искренне рад, что они так быстро нашли общий язык.

Я провожаю Гордееву до квартиры, а у самой двери говорю, протягивая руку:

– Дай свой телефон.

– Зачем?

– За тем, что я прошу.

Помедлив, вытаскивает смартфон из кармана и отдает мне. Вижу, как много ей прилетело сообщений и отметок на видео, стараюсь не читать, но выцепляю отдельные слова, и снова закипаю. Сношу все соцсети и мессенджеры, кроме нашего с ней, где в контактах только я.

Возвращаю телефон и говорю:

– Мне кажется, на выходных лучше отдохнуть.

– Что ты сделал?

– Удалил пару приложений. Обещаю, потом верну все, как было.

Она закусывает губу и смотрит на меня снизу вверх:

– Думаешь, так лучше.

– Думаю да.

Целую Машу на прощание и ухожу. Лифтом не пользуюсь, в надежде на то, что хоть какая-то физическая активность собьет мою агрессию, но по факту с каждой ступенькой только больше завожусь.

А когда выскакиваю из подъезда, запыхавшись, совершенно точно готов наплевать на все договоренности с Ефимом.

Но огромным усилием воли я заставляю себя притормозить. По ощущениям это примерно как пытаться голыми руками остановить товарный поезд.

Я вытаскиваю телефон и набираю контакт, по которому в последнее время вообще не звонил.

– Гордый? Все в порядке?

– Привет, дядя Рустам. Да… пара вопросов просто есть. И… эм, просьба.

– Слушаю, – отзывается крестный серьезно.

– Сколько у нас дают за распространение детской порнографии?

Пару секунд в трубке тишина, а потом он хмыкает и интересуется:

– Тебе одной статьи мало? Или ты решил подзаработать?

– Ценю твое чувство юмора.

– От двух до восьми. А в чем дело?

Я вздыхаю и пинаю кроссовкой бордюр. Я помощи никогда не просил, тем более у него, и разговор дается мне тяжело. Но, возможно, Ефим прав, и сейчас так лучше.

– Одна с-с… – тут же привычно перестраиваюсь, – скотина интимные фотографии моей девушки друзьям пересылает. Ей семнадцать.

– Сама отправляла?

– Понял, пока.

Собираюсь скинуть звонок, но он торопливо говорит:

– Да погоди, погоди ты.

Слышу, как крестный устало вздыхает и шуршит какими-то бумагами.

Спрашиваю:

– Ты в отделе еще?

– Да, денек сегодня адовый. Ладно, давай заново. Мне надо объяснять тебе, что в действительности считается детской порнографией?

– Я-то знаю. Но он скорее всего не в курсе.

– За яйца просто хочешь его схватить?

Пожимаю плечами, хоть дядя Рустам этого и не видит.

Говорю:

– Морды бить мне сейчас нельзя.

– Согласен. Ладно, дай мне подумать, я завтра наберу.

– Спасибо, – пинаю бордюр еще раз, но уже не так активно.

– И, Гордый… рад, что ты мне позвонил.

Отключаюсь и ребром прислоняю телефон ко лбу. Не знаю, рад ли я этому сам. Но попробовать, наверное, все же стоило.