Глава 38

Маша

Сижу на кухне, поставив пятки на сиденье стула. Передо мной кружка мятного чая, я смотрю в окно на темную улицу. Через занавеску вижу несколько горящих окон в соседнем доме. Остальные, должно быть, уже спят.

Я сходила в душ и переоделась в пижаму, надела свои любимые теплые носки. Пальцами я аккуратно глажу пушистую ткань и думаю. Думаю. Думаю.

Если у всего есть смысл, то какое назначение у Славы Ковалева в моей жизни? Спросить бы об этом того, кто верит в судьбу.

Мне самой одновременно и нравится мысль, что все предопределено, и в то же время я этому не доверяю. Приятно переложить ответственность с себя на кого-то другого, на какие-то высшие силы. Типа это не я, это нити судьбы, ребят, извините, я тут вообще не при чем.

Но почему тогда рождаются больные дети? Чему они призваны научить или куда привести? Почему у Васи РАС? Почему Джип вечно таскал с собой инсулиновые шприцы, а потом летел в зарубежную клинику, чтобы поставить жутко дорогую помпу? Почему дети, которых оперирует мой папа, выходят из матери уже заранее с пороками?

Что это за судьба такая?

Протянув руку, я берусь за кружку и отпиваю едва теплый чай. Приятный вкус мяты как будто обнимает все мое тело.

Может быть, некоторым людям просто жить проще, если они находят смысл даже в самых черных моментах?

Ведь, если бы отец Наумовых не погиб, они бы не слетели с катушек и не перешли в нашу школу.

Роняю лицо в ладони и качаю головой. Боже, какая глупость. Умер человек! А я вижу в этом причину для встречи двух подростков. Целая семья погибала от боли, разве это того стоило?

Внезапно окно распахивается, и я вздрагиваю от испуга. Было же закрыто. Вскинув голову, наблюдаю, как от весеннего ветра надувается занавеска и касается стола. Пару секунд наблюдаю, как эти двое сражаются. Она хочет сбежать, он ее сдерживает.

– Это вы? – спрашиваю шепотом.

Знала бы, как зовут, обратилась по имени и отчеству, настолько в этот момент верю, что папа Гордея возмущен моим недоверием к Вселенной. Обеими руками обхватываю столешницу и напряженно застываю.

– Манечка? – раздается за моей спиной.

– Боже! – вскрикиваю, резко оборачиваясь. – Мам, напугала!

Она сонно щурится и приглаживает волосы:

– Извини, солнышко, не хотела. Встала в туалет.

Я прикладываю руку к груди, туда, где сердце бьется на разрыв. Сумасшествие какое-то.

Говорю:

– Ничего, просто не слышала, как ты подошла.

– Поздно уже, ты чего не спишь?

– Чаю захотелось, – киваю на кружку.

Говорить о том, что не могу спать, потому что бывший парень слил мои интимные фотки, а потом по федеральному каналу рассказал о моем неловком сексуальном опыте – совершенно не хочется.

Не могу даже представить, что мои губы сложатся таким образом, чтобы артикулировать эти фразы. Смотрю на маму, на ее синяки под глазами, на ее домашний костюм, который она, конечно, не сменила на пижаму, потому что уснула вместе с Васей. Нет. Я не могу ей рассказать.

Но она проходит и садится в кресло у окна, поджимает под себя ноги.

Спрашивает:

– Все хорошо?

– Да, – пожимаю плечами со всем возможным безразличием.

Я люблю маму. Очень. Но мне кажется, что доверие между нами давно уже погребено под пеленками, подгузниками и проблемами других детей в этой семье.

– Нам с Васей прислали путевку на реабилитацию.

– Когда едете?

– Через полторы недели. Но там накладывается папина командировка. Справишься с Егором и Асей? Это на четыре дня, – мама широко зевает.

– Конечно. Не проблема.

Она встает и, подойдя, целует меня в макушку. Потом коротко прижимает мою голову к своему животу и говорит тихо:

– Спасибо, Манечка. И прости.

– Да все в порядке, я с ними уже оставалась.

– Не только за это.

Мы смотрим друг на друга, но мой взгляд такой тяжелый, что я едва могу поднять его из-под ресниц. Тогда мама зачем-то кивает и уходит. Съежившись на стуле, я слушаю, как она смывает воду, как моет руки, как уходит спать.

Да и мне, наверное, пора. Не допив чай, я ставлю кружку в раковину и иду к себе. Квартира спит вместе со всеми своими обитателями. Мне кажется, я слышу, как дышит каждый из них. Проверяю замки, выключаю торшер в коридоре и какое-то время еще стою в кромешной темноте. Если бы сейчас кто-то вышел из комнаты, он бы страшно напугался, но я в этот момент, кажется, переживаю внутри себя не менее ужасающее перерождение.

А когда в своей спальне беру в руки телефон и залезаю в постель, накрываясь одеялом до подбородка, то вдруг ощущаю прилив такого волнующего счастья, что меня тянет то ли разрыдаться, то ли рассмеяться.

Как ты?

Лисий хвост?

Я ведь не удалил этот мессенджер? Почти уверен, что нет.

Или тебя украли инопланетяне?

Ты сделал тесты по истории?

Опа. Теперь понял. Зеленые человечки сначала тебя украли, а потом охренели от тестов по истории и скинули тебя обратно))

Нет, Наумов) Они поняли, что тебе я нужнее, иначе ты рубежный контроль не закроешь!

Ты мне нужнее, потому что от твоих поцелуев мне жить хочется.

Закрывая рот ладонью, я смеюсь. Натягиваю шуршащее одеяло на лицо, как будто кто-то может увидеть, что у меня щеки горят.

Что, если некоторые люди и правда созданы друг для друга? Я с ума сошла, если предполагаю подобное? Или мы с Наумовым сошлись так быстро и прочно, потому что мы два кусочка головоломки, которые больше никуда не подойдут так идеально?

Вылезаю из-под одеяла и строчу ему ответ.

Это флирт?

Совсем нет.

Просто вспомнил, как ты целовала меня сегодня.

Я – тебя?!

А я – тебя. Это обоюдный процесс.

И как это было?

Нежно. Сладко. Всегда волнительно. Потом горячо.

Замолчала моя Джинни. Смутил тебя?

Мне нравится не только как ты целуешься. Мне нравишься ты.

И тогда, поддавшись порыву, я делаю кое-что странное. Я звоню Гордому. Прижимая телефон к уху и слушая первые долгие гудки, я прикладываю свободную ладонь к горячей щеке. Интересно, когда-нибудь я смогу привыкнуть к тому, как он открыт этому миру?

– Алло? – говорит он с какими-то нотками недоверия.

– Привет.

– Привет, – обычно грубый голос звучит непривычно мягко.

– Просто хотела тебя услышать.

Наумов молчит, но я слышу, как он дышит. Это странным образом успокаивает. Я устраиваюсь поудобнее на подушке и бормочу:

– Не могу уснуть. Поговоришь со мной?

– Конечно, Джинни.

– Я спросила у Алисы сегодня, как умер ваш отец.

Он снова молчит. Потом интересуется осторожно:

– Зачем?

– Мне хотелось все про тебя знать. А еще хотелось послушать про чужую боль, чтобы понять, что моя не так уж много весит.

– Рыжик, любая боль весит много.

Я улыбаюсь, закрывая глаза. Его голос окутывает и убаюкивает. Вздыхаю и говорю:

– Извини, мне показалось, что это как-то… неправильно.

– Хочешь что-то еще узнать?

– Эм-м-м, – тяну неуверенно, а потом все-таки интересуюсь, – как вы узнали об этом?

– Магазин рядом с домом. Нам рассказали, когда тело еще не успели увезти.

Распахнув глаза, таращусь в темноту. Спрашиваю:

– Вы его видели? Там.

– Видели.

Прикладываю пальцы к своим губам и стараюсь не разрыдаться. Молчу в трубку и борюсь со своими эмоциями. И, кажется, вопреки всему, влюбляюсь в Гордея еще сильнее.

– Я с тобой, Гордый.

– А я с тобой.

– Почитаешь мне?

– Гарри Поттера? – спрашивает он со смешком, от чего в трубке шуршит.

– Давай.

И я впервые в жизни засыпаю с телефоном около уха, пока мой молодой человек читает вслух историю о мальчике, который выжил. Если он смог, значит, и у нас есть право на жизнь.