Глава 49

Гордей

Утром просыпаюсь от будильника. Открываю глаза и вижу картинку, которую так ясно представлял себе вчера. Рыжие волосы на подушке, веснушки на плечах. Кажется, ночью я Машу придавил – обнимаю рукой и ногу закинул на ее гладкое бедро. Маша все еще в моей майке. Сощурившись, изучаю ее лопатку, которую больше не пересекают лямки бюстгальтера. Сняла? Черт, самое резкое пробуждение в моей жизни.

Подгребаю ее еще ближе к себе, и Гордеева смеется. Говорит чуть охрипшим ото сна голосом:

– Пусти, дикарь. Мне пора детей собирать.

– Я помогу.

– Лежи пока. Ты в школу пойдешь?

– Не. Дед вчера сказал к нашим врачам съездить, лучше этим займусь.

– Боже, о чем я спрашиваю? Ты же избитый весь…Конечно, никуда не нужно идти.

Прижимаю Машу к груди и глубоко дышу, уткнувшись носом ей в волосы. Идеально. Я вот так жить хочу. Чтобы каждое утро видеть ее в своей постели. В нашей.

– Я люблю тебя, – говорит Гордеева и кончиками пальцев ведет по моей руке.

– Сейчас увидишь меня при свете дня и заберешь слова обратно.

– Ну что ты за дурак!

Она возится в постели и наконец оборачивается. Внимательно оглядывает мое лицо, затем, видимо, гематомы на теле. Сжимает зубы. А потом вздергивает подбородок и сообщает:

– Ты идиот, Наумов, если считаешь, что синяки делают тебя хуже. Честно говоря, выглядишь еще привлекательнее, чем обычно.

Хмыкаю:

– Завелась?

– Конченый, – резюмирует Маша и пытается выбраться из моих объятий, но я не позволяю.

Смеюсь, и она мне вторит. Роняет голову на подушку и бормочет:

– Угораздило же влюбиться в хулигана.

– Хулиганы любят сильнее остальных, Маш. Им терять нечего.

– Тебе тоже?

– Мне теперь есть. Только об этом и думал, пока меня били.

Гордеева прерывисто вдыхает и вцепляется в мою руку. Говорит тихо:

– Каждый раз умираю, когда об этом думаю.

– Воскресить?

– Вчера ты таким смешным не был.

– Очухался, – пожимаю плечами, завороженно разглядывая ее спину.

– Расскажи, что случилось.

Тяжело вздыхаю. Не очень хочется, но я начинаю:

– Шел вчера на тренировку, а там есть такое место, переулок безлюдный…

Коротко пересказываю события вечера, но опускаю самое важное – звонок Аверина и то, чьи лица были под балаклавами. Конечно, я ей расскажу. Наверное. Почти в этом уверен. Но не сейчас. Не хочу, чтобы винила себя в произошедшем.

Маша совсем затихает. Только крепко сжимает мою ладонь. А потом перекручивается в кровати и обнимает меня так крепко, что ребра тут же отзываются острой болью. Я шиплю, и она испуганно бормочет:

– Прости! Прости, я забываю. Ты лежи пока, ладно? Я своих соберу. Позавтракаем вместе и отведем их.

Вздыхаю и откидываюсь на спину:

– Предложение слишком заманчивое. Ненавижу рано подниматься.

Маша встает и смеется:

– Я тоже. Когда будем жить вместе, – шумно вдохнув, она замолкает, а потом выпаливает, – ой! То есть… эм-м-м… если бы мы жили вместе, это было бы только плюсом.

Она продолжает что-то бормотать, пока одевается, а я смеюсь. Мне больно, но на это плевать. Гордеева тоже думает о том, что мы будем жить вместе. Разве не счастье?

Повернув голову, слежу за тем, как она натягивает джинсы, спрятавшись за дверцу шкафа.

Говорит:

– Не подглядывай.

– С какой радости? Ты моя девушка, я хочу на тебя смотреть.

– Боже… – выдает сдавленно, – ты невыносим.

С моих губ снова слетает радостный смешок. Клянусь, никогда еще я не чувствовал себя таким счастливым.

– Маня? – раздается из коридора детский голос.

Мы с Рыжиком замираем, сцепившись испуганными взглядами. Я натягиваю одеяло до подбородка, и дверь в комнату распахивается. Ася в пижаме с какими-то феями стоит на пороге и сонно щурится. Потом замечает меня и кричит:

– Гордей!!!

Малышка несется ко мне и с размаха приземляется мне на живот. Я едва успеваю прикрыть ребра.

Девочка сообщает самодовольно:

– Вы поженитесь, я Мане давно сказала.

– –.– ..– –.– .– .–

Факт того, что я ночевал в их квартире, дети почему-то не выпячивают. Наверняка сболтнут потом родителям, и с этим придется разбираться, но утро проходит спокойно. Собираемся, отводим мелких, я провожаю Машу до школы. Переживаю, конечно, за то, насколько далеко готов зайти Ковалев в своей мести. Но я предупредил Джипа, и тот пообещал, что не отойдет от Маши ни на секунду. Даже когда она будет писать в женском туалете. Фокин не был бы собой, если бы не вкинул эту шутку напоследок.

Целую Гордееву и еду домой. Сил на пешие прогулки у меня, вот уж сюрприз, не осталось.

Голова гудит от боли, да и все тело неприятно ноет, чувствую себя как один сплошной синяк. Не отказался бы я сейчас от таблетки, которую Маша дала мне вчера вечером. Она сработала как какое-то волшебное зелье профессора Снегга.

Когда хлопаю дверью такси и поворачиваюсь, вижу, что на лавочке у подъезда меня ждет еще один сюрприз. Длинные худые ноги, капюшон до самого носа, но я, конечно, его узнаю. Боялся, что он будет доставать Машу в школе, а он вот, сидит около моего дома. Кажется, на нем даже та же самая одежда, что и вчера.

Слава замечает меня, соскакивает на асфальт и поднимает ладони, обозначая, что пришел с миром.

Я морщусь. Башка трещит, и меньше всего я хочу сейчас что-то выяснять. Но в этом есть и свой плюс, волна агрессии, которая в обычном состоянии давно бы меня захлестнула, сейчас едва ворочается где-то глубоко внутри.

– Че надо? – интересуюсь устало.

Даже не стараюсь выглядеть круто или угрожающе, мне сейчас не до этого.

– Гордей, я… пришел извиниться.

– Ты прикалываешься? Вау. А за что? – спрашиваю, сложив руки на груди.

– За то, что… блин, ты в порядке?

Смеюсь. Ничего не могу с собой поделать, просто откидываю голову и ржу. Кажется, даже слюни летят.

Интересуюсь:

– Сотряс у меня, а мозги отказали у тебя, как так вышло?

Стендапер подходит ближе, все еще держа руки на виду. Приглядевшись, вижу его воспаленные глаза, красные пятна возле губ и носа. Чувак явно в стрессе.

Разумеется, мне его не жаль. Осознаю, что этот его жалкий вид и то, что он решился прийти, не уменьшает моего желания разбить ему лицо. Хотя бы до такой же степени, как он поступил с моим. Отдохнуть бы только немного.

Ковалев шмыгает носом и говорит торопливо:

– Слушай, я не думал, что все так выйдет. Взбесился, хотел тебя напугать. Даже когда били, думал, что все аккуратно делаем. А потом… когда убежали… Владос на кураже начал хвастаться, что тебя вырубил. Я охренел… Он говорил, что специально по затылку бил, я вообще первый раз услышал, что так нужно… м-м-м, можно делать, если хочешь навредить.

– А ты не хотел навредить? – спрашиваю бесцветно.

– Так – не хотел.

– Такие удары во всех дисциплинах официальных запрещены. Вы меня убивали вчера, шаришь? Я мог не просто в нокаут отлететь, а инвалидом остаться.

– Черт. Гордей. Я не знаю, что сказать. Ты записываешь? Нужно было записывать, я признаюсь, что был среди тех, кто тебя избивал.

Снова смеюсь. Слава засовывает руки в карманы и смотрит на меня с какой-то мукой во взгляде.

Замечаю почти ласково:

– А ты действительно смешной парень, стендапер. Семь человек против одного, ты чем думал?

– Мы думали, вы будете с братом, – отвечает тихо.

– Это, конечно, меняет дело.

Ковалев снова шмыгает носом и вытирает его рукавом. Я же резко теряю к нему интерес. Хочу попасть домой и завалиться спать часов на сто.

– Гордей, – произносит он так, словно сейчас заплачет.

– Ты мразь, Ковалев. Ответка будет, даже не сомневайся. Я уяснил, что по-хорошему ты не понимаешь. Дружок твой гнида, а ты просто тупой, если и правда думал, что это игрушки. На Машу только посмотришь, урою в ту же секунду. Понятно?

– Предельно.

Прохожу мимо него, даже не касаясь.

– Прости меня, – говорит он мне в спину тихо.

Я замираю перед железной дверью подъезда, склоняю голову вниз. Хмыкаю. И отвечаю твердо:

– Нет.

А потом ухожу. На то я и Гордый.