Глава 50

Маша

Погода сегодня просто потрясающая. Солнце так печет, что хочется прихватить из дома купальник, крем для тела и поехать валяться на пляж. Купаться, наверное, еще рано, но я бы позагорала. Мои веснушки от этого станут ярче, но я, кажется, уже не так их стесняюсь. Гордею нравится. Сложно стыдиться тех мест на теле, которые твой парень с такой нежностью зацеловывает.

Улыбаюсь и ежусь от волны мурашек.

Потом тут же всхлипываю и прижимаю бумажный платок к носу. Специально сегодня не красилась, знала, что буду реветь.

– Маш, – говорит Алиса тихо, – Дюша увидит, что плакала, будет ругаться.

– Я знаю, знаю, – трясу головой и вытираю глаза.

Джип подмигивает:

– Скажем, что это аллергия.

– Ага, – поддакивает Леля, – на цветение березы.

– Она уже отцвела.

– Есть что-то, чего ты не знаешь? – фыркает друг.

Мелко киваю. Потому что все, что я когда-то прочитала и запомнила, я бы с радостью обменяла на одно только знание: чем сегодня закончится суд Гордея.

Он запретил нам присутствовать на заседании, даже маму свою не пустил, с ним там, внутри, только Ефим и Кирилл.

Поэтому сидим на лавочке нестройной кучкой – я, Алиса, Саня и Оля. Мама Наумовых вместе с их тренером ушли в ближайшее кафе. Никому из нас, конечно, не хочется ни есть, ни пить, но, наверное, им проще хоть что-то делать, чем сидеть тут на солнце.

Перевожу взгляд на фасад здания, туда, где от легкого ветерка плавно развеваются флаги. Часто моргаю, прогоняя слезы.

Последний раз я так рыдала, когда на следующий день после драки Сема Аверин подошел ко мне в школе и спросил, не злится ли на него Гордей. Вспоминая этот момент, качаю головой. Когда поняла, что все эти синяки появились по моей вине, просто в истерику впала. Вот на это как раз Наумов страшно разозлился. Говорил, что у Семена дырявый рот, а я дурочка, раз беру на себя ответственность за поступки кучки долбозвонов. Вообще-то он назвал их иначе, но так красочно я материться не умею.

Мои глаза снова наполняются влагой, когда воспроизвожу в памяти, как Гордый успокаивал меня. Уже после школы, когда я прилетела к нему домой и, кажется, разбудила. Он был теплый, сонный, в одних трениках, а на щеке – полоса от подушки. Целовал меня, обнимал крепко, губами собирал слезы, ругался, что я соленая, и что зря себя накрутила. Я тогда подумала, что меня никто так не любил. И я никого. Знаете такое ощущение, когда грудную клетку ломит от того, какой чудовищной силы нежность ты испытываешь к человеку?

Снова прижимаю платок к глазам.

– Маша, – говорит Леля, обнимая меня за плечи, – ну ты же Гордеева. А ну соберись. Вон Дед с Анной Павловной идут, сейчас бахнем сладкого какао.

Закусываю губу и бормочу:

– Я так старалась его поддерживать и не ныть, что сейчас, видимо, дамбу прорвало. Переживаю сильно.

– Придется починить, малышка, – говорит она задумчиво, – если ты его выбрала, значит должна быть готова к тому, что нужно кое-что преодолеть, чтобы быть вместе. Типа багажа, который прилагается.

Не сдержавшись, интересуюсь:

– Это ты мне говоришь или себе? У обоих Наумовых не багаж, а товарный поезд.

Бахман сначала смотрит на меня хмуро, но не возражает, просто отводит глаза. Затем еще раз прижимает меня к себе за плечи и касается губами виска. Жест выходит противоречивым, но в то же время щемяще нежным. Леля все еще считает себя значительно старше, искренне сопереживает, но не понимает, что мы с ней в одной лодке. Ничего, когда-нибудь сообразит. Наумовы умеют объяснять.

– О, вы еще тут, – шутит их мама, когда подходит.

– Хотели сбежать, – радостно отзывается Джип, – но я слишком неспортивный, девочки не смогли меня бросить.

Анна Павловна нервно хихикает и начинает раздавать нам стаканы с напитками, говорит:

– Так, всем какао, кроме Саши. Ему ромашковый чай и Маше тоже, в качестве дружеской поддержки.

Прикрыв глаза, беззвучно смеюсь. Диабетик и истеричка. Конечно, нам нужен ромашковый чай вместо какао. Но горячий одноразовый стакан обхватываю обеими руками и благодарно киваю.

– Помните, как Гордей с Ефимом игрушки из окна выкидывали? – вдруг спрашивает Алиса.

Мама Наумовых фыркает:

– Сосед снизу до сих пор через губу со мной здоровается! Они все ему по кондиционеру прилетали, обиделся, бедняга.

– Ага, я помню, стоит на пороге, говорит жалобно «ребят, либо вы их успокоите, либо у меня кондей отвалится».

– Да че там игрушки, – басит их тренер, отпивая кофе, – я помню, как Алиску чуть не загребли, потому что она в поликлинику их повела, а у обоих грудь в синяках. Дебилы друг другу соски выкручивали, следов понаставили, а врач психанула.

– Ой, не смешно ни хрена, если честно. Уверена, мой первый седой волос именно с того дня. Как не поседеть, когда врач говорит, что сейчас ментовку вызовет побои снимать? А я, якобы, им никто, не опекун официальный.

Анна Павловна начинает смеяться и выдавливает:

– Да… Боже… Звонила мне в бешенстве, кричала, что никогда больше с братьями никуда не пойдет.

– Наврала, получается, – хихикает Леля.

– Ага, и на собрания потом ходила как миленькая, и по врачам.

– И по отделениям полиции, – подхватывает Алиса, – помню, приехала их забирать, а они просят – возьми Кирича тоже. Идиоты, блин, как будто я в зоомагазине рыбок покупаю… Стояла там, врала что-то, якобы Овчинников у нас живет. Ну, отдали как-то.

Я тоже смеюсь со всеми. Дыхания не хватает, ребра схвачены спазмом, я понимаю, что это нервное, но все же меня веселят их рассказы. А за Алису даже немного обидно. Сейчас вдруг понимаю, что она точно такая же старшая сестра, как и я. Что много с ними прошла. Но ей как-то удалось сбалансировать и не провалиться в родительскую роль. Спросить, что ли, совета, как это делается…

– Всегда особенные были, заметные мои мальчики, – говорит Анна Павловна, когда спадает градус веселья, – помню, завуч один раз написала с претензией, мол, на празднике все в белых рубашках, а ваши – в голубых! Стерва злобная. Запомнила же, нашла моих среди трех классов, доколебалась до цвета…

– Ань, – произносит Дедулин тихо и касается ее локтя.

Вижу, как мама Наумовых вздрагивает и вскидывает на него взгляд. Не выдержав интимности момента, я глаза отвожу.

Джип откашливается и говорит весело:

– Ну не хороним же мы их! Что началось-то. Наумовы сейчас выйдут и всех тут… – он сбивается и быстро договаривает, – отругают.

И именно в этот момент из здания суда выходят братья. Первым идет Ефим, и я успеваю впасть в панику, но потом нахожу взглядом и Гордея. В черной рубашке и широких джинсах выглядит безумно красивым. Блестящий пирсинг, подвески, кольца на руках – каждая деталь делает его еще более привлекательным. Ему бы снять все это, изображать из себя пай-мальчика, но нет, это был бы уже не Гордый. Но самое главное, это то, что он смотрит на меня, щурится от солнца и улыбается. Значит, все хорошо?

Подрываюсь на ноги, вслепую ставлю чай на скамейку за своей спиной. Даю себе пару секунд, чтобы успокоиться. Но это не помогает.

Бегу к нему, перескакиваю по несколько ступеней за раз и с размаха влетаю своему Наумову в грудь. Он обнимает, смеется.

Я тороплю, задыхаясь:

– Ну что там? Я умру сейчас, не видишь?!

– Два года условно, Рыжик, – отвечает он мягко, – готова встречаться с уголовником?

Отстраняюсь и шарю взволнованным взглядом по его лицу:

– Почему? Разве не могли просто отпустить?

Кирилл, стоя тут же рядом, улыбается и слегка похлопывает меня по спине. Говорит:

– Это очень хороший вариант, Маш. Легко отделались.

– Легко? – переспрашиваю растерянно, цепляясь за Гордея.

– Да, – мой Наумов нежно целует в лоб, – всего лишь условка, как следак и обещал. Каждый месяц буду отмечаться, а так свободен, как ветер.

Уверена, что это не совсем так. Но если Гордый говорит, что все хорошо, я ему верю. Льну к нему изо всех сил. Только сейчас понимаю, как это было бы страшно – потерять его.

Он наклоняется и шепчет:

– Я тебя люблю, трусишка.

– И я тебя, мой бандит.

– Еще минуту так ко мне поприжимаешься, и придется пропустить тренировку. А тебе репетитора.

Вспыхнув, я дергаюсь и пытаюсь отстраниться, но он не позволяет. Обнимает меня и громко смеется.

– Наумов, ни стыда, ни совести, тут твоя мама.

– Она не слышит, – отвечает, посмеиваясь.

Я улыбаюсь. Вспыльчивый мальчишка, умный молодой мужчина, пошляк, спортсмен, хулиган, заботливый парень. Я его всякого люблю. И счастлива, что судьба именно мне его подарила.