БОНУСная Глава

Ефим

Сползаю пониже на кожаном диване и прислоняю к губам стеклянную бутылочку минералки. Музыка долбит, а от мигающего освещения бара у особо нежных мог бы начаться эпилептический припадок. Меня самого скоро точно скрутит какой-то приступ, но уже по другой причине.

Исподлобья мрачно смотрю на девушку в центре танцпола. Прикрыв глаза, плавно двигается, искренне радуясь каждому новому треку. Занята только собой. Красивая как куколка. Темные прямые волосы то откидывает за спину, то собирает ладонями, открывая тонкую шею.

Оля Бахман. Леля. Конфета моя. Не дается только никак. Не знаю, откуда взять терпения, все тело ломит от того, как хочу себе забрать. Мозг давно в истерике. И не отпускает ни на секунду.

Сжав зубы, наблюдаю, как к ней пытается подкатить очередной долбозвон. Она всех по-разному отшивает, с этим вообще не церемонится. Просто бросает что-то пренебрежительно и отворачивается.

На секунду позволяю себе выдохнуть. Не знаю, насколько далеко Леля может зайти в своей мести, поэтому и сижу в напряге.

Смотрю за тем, как она танцует, с маниакальным вниманием к деталям. Широкие синие джинсы априори не могут быть сексуальными, но я точно знаю, что под ними. Видел. Она вся худенькая, но живот не плоский. Какой-то по-особенному мягкий и изящный, с тремя продольными линиями, ненавязчиво обозначающими мышцы. Белый топ и лямка ярко-розового бюстгальтера, упавшая с плеча. Ее тут всю не только я обсмотрел, весь бар любуется!

Сдохну. Честное слово, сейчас сдохну.

Леля тем временем резко поворачивается и идет к бару. Кладет на стойку ладони и, приподнявшись на носочки, тянется к высокому парню по ту сторону. Перекрикивая музыку, заказывает себе что-то. Что? Просекко? Ей бы подошло. Но бармен делает ей шот, поджигает и вручает трубочку.

Закрываю лицо ладонями и продолжительно в них стону, пользуюсь тем, что за музыкой этого никто не услышит.

То ли я параноик, то ли бармен слишком надолго прихватил Олины пальцы.

Когда снова возвращаюсь взглядом к Бахман, она отодвигает от себя уже пустую рюмку, что-то говорит со смехом, а потом разворачивается и вдруг врезается в какого-то мужика с бокалом. Тот изрядно пьян, поэтому, не удержав равновесие, выливает весь свой коктейль на мою девочку.

Тут же подскакиваю на ноги. Меня топит бешенство такой силы, что уши закладывает. Леля беспомощно разводит руки в стороны и оглядывает себя. Белый топ теперь грязно-коричневого цвета. Что это было? Какой-нибудь ублюдский лонг-айленд?

Начинаю двигаться в ее сторону, но Бахман в ту же секунду стартует в сторону туалетов.

Но я уже взял след, тащусь следом, как на привязи. Толкаю дверь с изображением женщины, не испытывая по этому поводу никаких угрызений совести, и замираю на пороге.

Леля стоит у раковин в одном бюстгальтере и застирывает топ под напором воды. Волосы закрывают лицо, и я не вижу, что там за эмоция. Но она ко мне даже не поворачивается. Хотя, почти уверен, знает, что это я.

На секунду зависаю. Кожа золотистая, загорелая, позвонки хрупкие проступают. Потрогать бы, но я все просрал.

Заставив себя двигаться, одновременно завожу руку себе за голову, берусь за горловину свитшота и стягиваю его с себя. Когда подхожу к Бахман, одеваю ее как ребенка. Резко и безапелляционно. Схватив за тонкое запястье, заставляю просунуть руки в рукава.

Потом обнимаю со спины и крепко прижимаю к себе.

Леля, прикрыв глаза, втягивает воздух через сжатые зубы. Шипит, дикая кошка. Затем, откинув голову мне на плечо, льнет еще сильнее. Всего на пару мгновений, но она моя.

Потом как будто приходит в себя, начинает выдираться. Хрипло приказывает:

– Пусти, Наумов!

– Ты сама позвала.

– Я сказала, что можно смотреть. Не трогать!

Какое-то время боремся. Бахман сопротивляется изо всех сил, царапается, но физически я сильнее, фиксирую ее руки, обнимаю исступленно.

Рявкаю:

– Сама себя слышишь?!

– Отвали, понял?! Группу поддержки иди щупай!

– Оль… Оленька, ну прости меня, куколка, – бормочу ей на ухо, – давай забудем? Я виноват, я больше никогда, слышишь?

Она вдруг смеется. Громко и с какой-то ноткой истеричности. Потом сопротивляется с удвоенной силой. Освобождает руки и лупит меня везде, куда только может достать, выворачивается наконец и отталкивает.

– А больше и не надо, Ефим, – заявляет, вздернув подбородок.

Я же думаю только о том, что в моей одежде она выглядит удивительно органично. Так должно быть.

– Ну что мне сделать, Лель?

Конечно, я сам виноват. Переиметь треть группы поддержки за две недели в попытке доказать, что я взрослый? Классное решение. Разозлился, когда она снова меня отшила. Хотел, чтобы ревновала. Чтобы поняла, что я не пацан сопливый. Чтобы захотела быть со мной. Как в моей голове сложились эти причины и следствие – одному Богу известно.

Поэтому Бахман кривит губы и сообщает:

– Уже ничего.

Потом демонстративно выкидывает свой мокрый топ в мусорку и выходит.

Что меня бесит больше всего, так это то, что мы ругаемся по идиотской причине. Косяк за мной есть, но именно Леля тормозит наши отношения. У нас разница в неполных три года, но ее так царапает, что я младше. Как будто, блин, это на что-то влияет!

Развернувшись, всаживаю кулак в стену.

Родился чуть позже и все?! Упустил девушку своей мечты чисто из-за цифр в документах?

В груди будто черная дыра образуется. Чем дальше Леля уходит, тем сильнее меня ломит гнетущее чувство пустоты.

Как в бреду, иду на выход, на пороге столкнувшись с какой-то девчонкой. Она недоуменно проверяет знак на двери, чтобы удостовериться, что это женский туалет, но мне на это, конечно, глубоко плевать.

Бахман снова на танцполе, теперь в моем свитшоте, и это немного успокаивает. Двигается пластично, я бы даже сказал – эротично. В колонках на предельной громкости старый-добрый Баста. На припеве девочка, но я едва слежу за словами. Включаюсь только тогда, когда наблюдаю за губами Лели, которая поет: твое худи на голое тело надела, и я танцую на рейве среди этих дешевых подделок.

Баста, MONA – Худи

Вот же стерва.

Но я снова иду к ней. Как будто я бездомный кот с подранным ухом, и меня миской сметаны подманили. Подхожу вплотную, смотрю сверху вниз, встречая дерзкий взгляд. Наклоняюсь к ее уху и говорю:

– Не на голое тело, Лель.

Она замирает. Глядит на меня, прищурившись. Заводит руку за спину и, судя по всему, расстегивает лифчик. Прямо тут, в центре долбаного танцпола. Потом очень быстро сует ладонь в рукав, чтобы освободить лямку, вытаскивает бюстгальтер из другого рукава и швыряет мне в лицо.

Успеваю подхватить эту интригующую деталь ее гардероба и сунуть себе в карман. Мимоходом отмечаю, каким нежным ощущается тонкое кружево в пальцах. А потом присаживаюсь, упираюсь плечом ей в бедренную косточку и взваливаю эту взрывную девчонку себе на спину.

За музыкой едва слышу, что кто-то свистит, но не реагирую. Просто иду к выходу, на ходу вытаскивая телефон, чтобы вызвать такси.

Когда снимаю блокировку, сначала вижу открытый диалог с Лелей.

Хватит динамить, Лель, я тысячу раз извинился.

Конфета, ну прости меня.

Давай поговорим.

Где ты?

Алиса сказала, ты тусуешься. Хочешь, чтобы я все бары в городе объехал, чтобы тебя найти?

Пошел ты.

Оля, где ты?

Бар «Кольцо», можешь приехать посмотреть, как я отдыхаю.

Не посмотреть она меня звала. Сама хотела видеть, я чувствую, я это точно знаю! Смахнув мессенджер, открываю приложение такси, пока Леля стучит меня кулаками по спине и брыкается. Одной рукой держать ее сложно, но я справляюсь. Слишком ценная ноша, чтобы уронить.

– Наумов, ты на хрен из ума выжил?! Верни меня обратно, я хочу танцевать!

– А я хочу, чтобы ты ехала домой, – сообщаю ей ровно.

– Мой отец тебя из команды выкинет!

– Так давно обещаешь, заколебался ждать, – отвечаю рассеянно, пока указываю в смартфоне нужную точку.

Оля наконец затихает. Висит на моем плече, упираясь в поясницу острыми локтями.

– Если поставлю, не сбежишь? Машина будет через четыре минуты.

– Нет.

Отпускать ее не тороплюсь:

– Драться не будешь?

– Проверь, – дерзит она где-то за моей спиной.

Рассмеявшись, я присаживаюсь и аккуратно спускаю Бахман на землю. Развожу руки в стороны и отступаю назад. Всем своим видом показываю, что сдаюсь и одновременно опасаюсь того, что эта тигрица может учудить.

Она скрещивает руки на груди и демонстративно отворачивается. Стоит такая хрупкая, гордая, неприступная… в моем свитшоте.

– Лель, – произношу примирительно.

Смотрю, как она дергает плечом. Ну что за девчонка!

Крадусь к ней, как кот за птичкой. Бесшумно и осторожно. Останавливаюсь за спиной Бахман, но не трогаю, наслаждаюсь теплом ее тела. Она тоже не двигается.

Я решаюсь попросить еще раз:

– Давай поговорим.

И мне тут же прилетает по лицу. Даже не успеваю среагировать, так быстро Леля разворачивается, но пощечину отвешивает левой, не в полную силу. Я почему-то смеюсь.

Мы в аду. Мы в такой серой зоне, где нет даже черного и белого. И мы пришли сюда сами.

– Иди со своими давалками разговаривай, – роняет она пренебрежительно и преувеличенно внимательно разглядывает проезжающие машины.

Я на секунду прикрываю глаза. Знаете, когда у тебя есть брат близнец, ты автоматически калибруешься от него. Так вот я всегда был более спокойный и сознательный. Это Гордей у нас в семье вспыльчивый и горячий. Но это только если сравнивать.

– Перед тем, как я пошел разговаривать со своими давалками, – произношу жестко, – позволь напомнить, что это ты меня отшила. Сказала, что я слишком маленький для тебя.

– Малолетка, – подтверждает Оля с мстительным удовольствием.

Пока все мое нутро раздирает бешенство, я всего лишь перевожу дыхание. Мы стоим все так же близко друг к другу, и я иногда, на самом глубоком вдохе, касаюсь ее грудью.

Потом резко подаюсь вперед и обхватываю Бахман руками. Прижимаюсь губами к ее уху и говорю твердо:

– Моя будешь. Привыкай, что ты с малолеткой.

Она, конечно, снова начинает драться. Бьет по рукам, по лицу, вообще не церемонится.

Я только уворачиваюсь. Пусть лучше энергию потратит, смирнее будет потом.

– Ты мне на хрен о любви пел? – пыхтит тем временем. – Твоей любви до первой юбки хватило?!

Ловлю ее запястья, прижимаю к себе, Оля дышит тяжело, подняв ко мне пылающее лицо.

Я всеми силами снова стараюсь вернуться в дзен. Говорю:

– Я тебя люблю.

– Пошел ты! – выкрикивает Бахман, пытаясь освободить руки.

Я наклоняюсь и прижимаюсь к ее губам. Пошел, не пошел, я знаю, что мы будем вместе. И что она тоже этого хочет. Поцелуй сначала не выходит. Я пытаюсь ее подавить, Леля борется со мной и одновременно с собой.

Несколько долгих секунд ответа нет, но потом она вдруг обмякает. Как-то резко во всем теле. Не только губы податливые, все мышцы ее мне сдаются.

Я спину ее глажу, по рукам веду пальцами, в волосы зарываюсь. Лишнего себе не позволяю, конечно. Наконец, когда обхватываю Олино лицо ладонями, решаю, что можно, и толкаюсь языком ей в рот.

Черт.

Боже.

Аид? Последний точно бы за мной сейчас пришел, потому что я умираю.

Леля, как наивысшее божество в моей иерархии, тоже целует меня. Стонет едва слышно. Я сжимаю ее в объятиях крепче.

И она, конечно, тут же отстраняется. Раскрытой ладонью лупит меня по щеке, шипит:

– Хорошо было? С кем больше понравилось?

– Оля…

– Отпусти, я кричать буду.

Я сразу понимаю, что она серьезно говорит, поэтому руки раскрываю. Бахман отходит, обнимает сама себя, говорит:

– Меня посадят из-за тебя.

– Возраст согласия – шестнадцать, – ухмыляюсь нагло.

Она заявляет дерзко:

– Согласия следовало у меня спрашивать. Какой номер у такси?

– Тебе зачем?

– Скажи и можешь ехать домой. Машину вызвал, браво, ты джентльмен. Дальше я сама.

Вздыхаю и качаю головой. Говорю:

– Я не уеду.

– Хочешь, чтобы я орала? – интересуется, приподняв брови.

– Хочешь, чтобы я рот тебе языком заткнул? – парирую, не сдержавшись.

– Ты просто больной, Наумов.

Я усмехаюсь. Придумала себе что-то, навесила стереотипов, а я теперь больной.

Смотрю в телефон, слежу за тем, как такси подъезжает. Судя по тому, что Бахман полна решимости уехать одной, сейчас будет главный цирковой этюд. Я смиренно опускаю голову, открываю ей дверь пассажирского сиденья, всем видом демонстрируя раскаяние.

Она садится, высокомерно вздернув носик.

Может быть, слишком плохо меня знает?

Потому что я тут же приземляюсь с ней рядом, толкая Олю бедром. Захлопываю за собой дверь.

Говорю:

– Поехали.

– Фим, ты реально больной?

– Вроде бы горло першит, – сообщаю, притворно нахмурившись.

Она тяжело вздыхает и двигается максимально далеко от меня, почти прижимается к двери машины с другой стороны.

Я не возражаю. Попробую поговорить еще раз около ее дома. Если не получится, попытаю удачу в следующий раз. Иногда кажется, конечно, что терпения у меня уже не осталось, но вода камень точит, разве нет?

Пока едем, я слежу за дорогой. Смотрю за картой в телефоне, кидаю внимательные взгляды в окно. Просто после смерти отца приобрел раздражающую привычку контролировать все, что от меня зависит. А там, где заканчивается сфера моего влияния, раскидывается бескрайнее поле тревожности.

Хочется достать из поясной сумки упаковку влажных салфеток, чтобы протереть руки, но я давлю в себе это желание.

Помимо дороги, я так же отслеживаю и Олино состояние. Поэтому, когда она поворачивается ко мне и позволяет себе беспомощный взгляд, тут же стучу водителя по плечу. Прошу:

– Останови. Быстрее.

И потом, уже на улице, пока мою девочку тошнит, держу ей волосы. Одной рукой собираю темные блестящие пряди, а другой глажу ее по спине, жалею.

Говорю:

– Сейчас станет полегче, Лель.

Мы уже достаточно близко к дому Бахман, поэтому такси я отпускаю. Смотреть ему тут не на что, а в машине ей снова станет плохо.

– Отвали, рыцарь, – сообщает Оля, едва только приходит в себя.

Накрывает губы рукавом моего свитшота и отворачивается, спину держит идеально прямо.

Наверное, пока я ее искал и ехал до бара, она успела изрядно накидаться. Но, даже стоя около дороги на газоне, где ей только что было плохо, Бахман все равно остается королевой. Снисходительно берет у меня влажные салфетки, обтирает лицо, а потом прикрывает глаза, подняв голову к темному небу. Дышит глубоко, с каким-то жадным наслаждением.

Потом поднимает веки, смотрит на меня, прищурившись, как будто наводит фокус. Скидывает кроссовки и коротко сообщает мне:

– Натерли.

И просто идет вперед, без обуви.

Я офигеваю от происходящего. Нужна ли мне невменяемая девушка? Вопрос, разумеется, риторический. Поэтому подхватываю ее кроссы и иду следом.

Леля же раскидывает руки в стороны и кричит:

– Вот такая хреновая жизнь!

Впервые за последнее время у меня реально щемит сердце. Почти физически.

Все в команде знают, что Лелю воспитывала бабушка, потому что мама ушла от них очень рано, а отец был занят работой. Но Ольги Александровны не стало восемь месяцев назад, и Бахман до сих пор эту потерю не пережила. Я был и на похоронах, и на поминках. Старался поддерживать, а она была так подавлена, что наконец забыла о том, что мне семнадцать. Тогда и поцеловались первый раз. Я не лез, она сама захотела. Пробовали хоть раз проявить благородство и отказаться от поцелуя, когда девушка мечты сама за ним тянется? Шансов было ноль.

С тех пор и болтаемся в серой зоне. Она то ко мне, то от меня. Вроде, хочет быть со мной, но тормозит, разница в возрасте останавливает. Если бы мне хоть восемнадцать было…

– Знаешь, Наумов, что самое интересное? – говорит Леля, всплескивая руками.

– Ну?

– Я так злюсь на тебя! Но еще больше меня бесят твои давалочки. Вот как так работает женский мозг? Никакой логики! Ведь это ты виноват, а не они!

Все еще иду за ней и несу в руках кроссы. Закусываю щеку изнутри и затем поджимаю губы. Да, это было крайне тупое решение. И мне жаль, что она так говорит обо всех девочках из группы. Та, что запала на Кирилла, вообще на «давалочку» не похожа.

– Я виноват, – повторяю за Бахман негромко.

– Да, скажи мне что-нибудь, что я не знаю!

– Оль, – вздыхаю и пытаюсь снова начать разговор, хоть понимаю, что она немного не в том состоянии, – это был тупой поступок, прости. Но ты мне сказала, что я малолетка и у нас ничего не может быть. Как я должен был себя чувствовать? Как, по-твоему, я до сих пор себя чувствую?

Бахман останавливается, смотрит куда-то вниз. Затем резкими, раздраженными жестами стягивает носки и вышвыривает, не глядя, куда-то в траву. Их я уже не подбираю, не такая уж важная потеря.

И Леля продолжает идти босиком по дороге. Следующие несколько минут проводим в молчании. Слушаю, как шаркают ее джинсы об асфальт. Хорошо, что после жаркого дня он еще не остыл. А потом она резко оборачивается, и я замечаю, как дрожит ее подбородок.

Моя девочка произносит срывающимся голосом:

– Фим… не надо тебе быть со мной. Я сама не знаю, что делаю. Лучше найди девушку себе по возрасту. И чтобы была нормальной. Боже… Нет, забудь. Забудь, что я сказала! Не смей никого трогать!

Оля вдруг содрогается от рыданий, и я бросаюсь вперед, чтобы крепко ее обнять. Она плачет, трясется и бормочет:

– Тронешь, и я умру.

– Лель, есть только ты.

– Ты врешь! – стонет она мне в плечо.

– Бахман, из нас двоих только ты больная.

– Я здоровая. Это ты проверься. Так много половых партнеров… ну… не к добру.

– Какая же ты стерва, – смеюсь и качаю головой.

Моя она. Моя. Сдохну, но не позволю ей уйти. По судьбе так написано. Я эту идею всей душой ненавижу, но именно сейчас отца гораздо лучше понимаю.

– Ты маленький, Наумов. Ты со мной не справишься, я сама не справляюсь.

– Господи, да замолчишь ты или нет?! – рявкаю я и, обхватив подбородок Лели пальцами, снова жестко и резко прислоняюсь своими губами к ее. Только бы не говорила больше ничего. Только бы затихла.

-… .-.. .. …– .

А потом я провожаю ее домой, вручаю в руки отцу, который, судя по всему, совсем не удивлен состоянию дочери. Он смотрит на меня, вздыхает, уточняет зачем-то:

– Ефим?

– Да, здравствуйте.

– Спасибо.

– Ее укачало в такси, – предпринимаю совсем уж тупую попытку отмазать Бахман.

Но от нее так перегаром разит, что Антон Игоревич мне, конечно, не верит. Усмехается мрачно, пожимает руку и закрывает дверь.

И я снова чувствую себя тупым мальцом. Ни мнения, ни авторитета. И почему я решил, что Бахман будет со мной?

Леля

Едва проснувшись, я чувствую острое чувство вины. Где-то читала, что это естественный спутник похмелья, и у него даже есть свой термин – шеймовер. Наличие отдельной терминологии, честно говоря, мое состояние нисколько не облегчает. Голова и так трещит, а когда на нее обрушиваются воспоминания вечера, и вовсе раскалывается надвое.

Боже, ну что за дура.

Разлепив веки, я пытаюсь собрать себя в кучу. Оказывается, сплю поверх одеяла в джинсах и в свитшоте Ефима. На столике у кровати стоит бутылка минералки и лежит обезболивающее. Папа всегда так делает.

А потом лишает меня тачки на пару недель. Дает понять, что заботится, но поведение мое не одобряет.

Я скручиваю крышку, которая с трудом мне поддается. Силы в руках вообще нет. Проглатываю таблетку и долго пью, приподнявшись на локте. А потом падаю обратно в кровать.

Ладно, я дала себе фору, а теперь пришло время порыться в памяти, чтобы понять, какие претензии выкатила Наумову в этот раз.

Пока морщусь от череды неловких воспоминаний, я натягиваю на нос ворот его кофты и глубоко вдыхаю. Тело реагирует автономно, без участия мозга. Волна сладких мурашек несется с затылка и ниже, покрывая каждый миллиметр. Я зажмуриваюсь.

Чтоб он провалился, это мальчишка.

Только пахнет он почему-то самым настоящим мужчиной.

Взбесившись на саму себя, поворачиваюсь на бок с приглушенным стоном и подтягиваю колени к подбородку. Ненавижу! Кобеля Ефима ненавижу, а свою реакцию на него – тем более!

Тем не менее прижимаю ткань к носу и жадно дышу. Мне кажется, что его запах от меня сбегает, и я отчаянно хочу задержать этот магический афродизиак.

Боже. Меня точно посадят. Постучат в дверь прямо сегодня, закинут в бобик и предъявят за растление малолетних. И им там, конечно, будет пофиг на то, как Ефим пахнет.

Разозлившись, в несколько рывков снимаю с себя свитшот и швыряю в стену. Обнаруживаю, что на мне нет белья и заворачиваюсь в одеяло, мечтая умереть. Он с собой мой лифчик унес? Вроде бы положил в карман. Интересно, насколько стремно будет попросить свое белье обратно?

В отчаянии трясу головой. Хуже и быть не может. Обшариваю постель вокруг себя в поисках телефона и нахожу его в заднем кармане джинсов. Собираюсь прошерстить интернет на предмет того, что в действительности означает возраст согласия, но вижу сообщения от Фима. Помедлив, открываю наш диалог.

Как ты, конфета?

Напиши мне как проснешься.

Если что, я сказал твоему отцу, что тебя в тачке укачало. Вряд ли он поверил, но можешь попробовать использовать этот аргумент.

Кстати, Лель, красивый лифак…

Ты извращенец!!!

Верни мне мое белье и не смей разглядывать!

После нашей свадьбы отдам. Как себя чувствуешь?

Ты душевнобольной.

Душа болит, это правда. Скучаю, Оль

Я засовываю телефон под подушку и вдруг начинаю плакать. Искренне и горько, еще на волне вчерашних коктейлей. Потом встаю, снова натягиваю на себя проклятый свитшот и продолжаю рыдать. От того, как сильно Ефим мне нравится, как отчаянно я его ревную, как тупо себя веду, как безумно запуталась.

Ба, моя милая, почему именно это мы не успели с тобой обсудить. Почему так страшно остаться одной сейчас?

В дверь спальни решительно стучат. Отец выполняет необходимые правила приличия, но ответа не ждет, сразу открывает и спрашивает:

– Встала?

Я вытираю нос пододеяльником и молчу.

Папа продолжает:

– Ключи от машины забираю. Возьмись за голову, пожалуйста. Скоро учебный год, в конце концов!

Я всхлипываю и прижимаюсь лицом к подушке. Пошел бы этот учебный год!

– Оля… Не реви, – по голосу слышу, что растерян, но всеми силами продолжает пытаться быть строгим, – просто приди в себя.

Огрызаюсь:

– Я не выходила.

– Сильно сомневаюсь. И вот еще… Мальчика не мучай. Ты мне рушишь дисциплину и настрой в команде. Дедулин бы тебе голову открутил, если б было позволено!

– Никого я не мучаю, – почти шепчу, шмыгая носом.

– Леля, он тебя вечно домой привозит в невменозе! Боюсь представить, что будет, если Наумову надоест!

Резко сажусь на кровати в коконе из одеяла. Выкрикиваю истерично:

– Ой, пап, отправь меня в рехаб! Пусть вылечат!

Отец стоит на пороге, смотрит укоризненно. Потом глубоко вздыхает, садится ко мне на постель и неловко обнимает. Не знает, как это делается. Откуда ему знать.

– Милая, я понимаю, что тебе больно. Я тоже потерю пережил. Моя мама тебя очень любила, она бы сейчас с ума сошла, если бы видела, что с тобой творится.

– Не говори так, – скулю невнятно.

– Про рехаб даже шутить не надо. Поверь, если увижу, что это необходимо – отправлю. Но с тусовками в таком объеме пора заканчивать. Нужно приходить в себя, Оля.

– Хорошо…

– И Наумову голову не крути, хороший пацан, ваши непонятки делают его рассеянным в игре.

Сидим так какое-то время. Я плачу, папа неумело пытается успокоить. Потом смотрит на часы, встает:

– Сильно уже опаздываю. Я суп тебе заказал, поешь.

– Спасибо.

Отец отряхивает брюки, как будто они могли испачкаться или измяться только от того, что он посидел рядом со мной. Откашливается, неодобрительно осматривает мою комнату, но молчит. А уже на выходе вдруг останавливается и говорит:

– Когда твои бабушка с дедом познакомились, ей было восемнадцать, а ему шестнадцать. Разве ты не знаешь? Она ведь рассказывала.

– Рассказывала.

– Да, кажется, на каждом семейном обеде. Папа, еще когда был жив, обожал эту историю. Смеялся всегда как в первый раз. Заразительно он смеялся.

Пытаясь угомонить трясущийся подбородок, выдавливаю:

– Только недолго.

– Достаточно. Пока, Оль.

– Пока, пап.

А когда он выходит, я откидываюсь на подушку и застывшим взглядом упираюсь в потолок. Слез больше нет, хоть я интуитивно и чувствую, что было бы хорошо поплакать еще. Как-то же надо вытолкнуть из себя это болючее ощущение.

А потом беру телефон и вдруг звоню Ефиму.

– Да? Лель?

– Мой лифак в твоей коллекции самый маленький?

Пару секунд в трубке тихо. Мне даже приходится проверить, что звонок все еще идет. А потом Наумов сообщает низким голосом:

– Даже если бы у меня была такая коллекция, этот экземпляр был бы самым ценным.

– То есть все-таки маленький?

– Лель, ты мне позвонила, чтобы размер твоих сисек обсудить?

– Какой же ты больной.

Фим хмыкает:

– Я лечусь. Ингаляции делаю. Дышу над твоим бельем.

– Придурок…

– Встретимся?

Я улыбаюсь, но все равно упрямо грублю:

– Не дай бог.

– Я приеду сейчас. Привезти что-нибудь?

– Я тебе не открою, – отвечаю тихо и совсем неубедительно, скорее по инерции, а потом добавляю, – апельсинов хочется.

– Будут тебе апельсины.

– Лифчик привезешь?

– Сказал же, – Наумов приглушенно смеется, – после свадьбы. Пока у меня побудет. Кружево тоненькое, лямки нежные…

– Замолчи! – кричу в трубку, но сама улыбаюсь так широко, что даже стыдно.

На самом деле из нас двоих это я не в себе. И, кажется, все вокруг об этом знают.

Скидываю звонок и накрываюсь одеялом с головой. Влюбилась в малолетку как дура. Страшно как, с ума сойти просто!

… – . .-.. . .

Потом вскакиваю с постели и тут же хватаюсь за голову. Таблетка еще не успела подействовать, не стоило делать это так резко. Тащусь на кухню, достаю из холодильника маску для лица, щедро наношу на кожу. Я так рыдала, что вряд ли это поможет, но попробовать стоит, конечно.

Иду в ванную и долго там отмокаю. Прихожу в себя понемногу, мою голову, тщательно брею ноги. И ничего это не значит! Просто хочу выглядеть хорошо, как и любая девушка. Для себя самой исключительно.

Но со своим отражением в зеркале предпочитаю взглядами не пересекаться.

Молниеносно привожу комнату в порядок, застилаю постель, переодеваюсь в легкие домашние шорты и футболку с надписью «ненавижу биполярное расстройство, оно офигенное». Педикюр кажется мне небезупречным, поэтому натягиваю длинные белые носки.

Едва успеваю закончить, когда звонит видеодомофон на моем телефоне. Сердце бьется примерно так же часто, как колибри машет крылышками. Открываю, даже не дождавшись, когда прогрузится картинка. Бросаю последний взгляд на свою спальню и иду открывать дверь.

На пороге Ефим. Свеженький, как будто только из душа. Волосы, которые лежат в идеальном беспорядке, кажутся чуть влажными. На плече спортивная сумка. Я и забыла, что сегодня у них утренняя тренировка.

Наумов быстро оглядывает меня с головы до ног и улыбается. Нахально и вместе с тем тепло. Читает надпись на футболке и выразительно хмыкает. Это хорошо. Я его и хотела повеселить.

Протягивает мне пакет:

– Твои апельсины.

Кивнув, забираю. Отхожу в сторону, приглашая его.

Фим заходит, кидает сумку у порога, снимает кроссы и сразу направляется на кухню. Выглядит беспечным. Как будто я не наговорила ему вчера кучу гадостей, не дралась с ним так отчаянно, как будто в последний раз. И как будто не повела себя сегодня как истеричная дура, затребовав апельсины.

Прижимая к животу пакет, иду следом. Смотрю, как обхватив стакан татуированной рукой, Ефим жадно пет воду. Ничего не могу с собой поделать, я снова вся в мурашках.

Деловито перекладываю свою ношу на стол и растираю плечи, делая вид, что мне холодно. Жарким летним днем, да.

Не понимаю, почему он ведет себя так непосредственно, я вчера сделала все, чтобы его оттолкнуть.

– Почистишь? – спрашиваю, протягивая Наумову апельсин. – Не люблю, когда руки цитрусовыми пахнут.

– А если я буду пахнуть цитрусовыми?

Я морщу нос и отворачиваюсь:

– Перетерплю. Но лучше меня своими апельсиновыми руками не трогай.

Фим только хмыкает. Быстро справляется с заданием, выкидывает корки в мусорное ведро, а потом… резко хватает меня за лицо и прижимается к губам.

Загораюсь в секунду. Даже бесячий запах апельсинов не останавливает. Хватаюсь за него, вцепляюсь пальцами в ткань свитшота. Отвечаю на поцелуй так искренне, что, боюсь, рассказываю ему больше, чем должна была.

Наумова очень много. Его руки по всему телу, он нависает, подавляя мое сопротивление. Губы обманчиво мягкие, язык напористый. От него просто несет грубой мужской силой. Даже в семнадцать, чтоб его, лет.

Не могу оттолкнуть, мне слишком нравится.

А потом вдруг вспоминаю, как пренебрежительно со мной говорили девочки из группы поддержки, как перешептывались издевательски, стоило мне только пройти мимо. Наконец, воскрешаю в памяти и ту картинку, которую увидела, когда зашла не вовремя в женский туалет после игры.

Действует лучше ведра ледяной воды. Вспыхнув смертельной обидой, я отворачиваюсь и накрываю свои губы пальцами. Руки Наумова отпихиваю от себя.

Мне хочется снова кричать и драться, так много во мне эмоций, злых, неприятных. С трудом, но все же торможу себя. Внутри как будто что-то изменилось, я хочу попробовать по-другому.

Ефим упирается ладонями в столешницу, склоняет голову. Шумно переводит дыхание, сообщает мне:

– Не надо со мной так, Оля. Я не щенок.

– Мне было больно, – говорю вдруг.

Фим поднимает на меня взгляд из-под насупленных бровей. Кажется, удивлен. Наверное, он и так это знал, но вслух я говорю об этом впервые.

Сделав над собой усилие, выдавливаю:

– Нельзя сказать о любви, а уже на следующий день начать свой кобелиный марафон.

Наумов выпрямляется и складывает руки на груди.

Говорит ровно:

– Мне жаль, что я причинил тебе боль.

Киваю, смутившись. Опускаю взгляд и вижу очищенный апельсин. Беру его и пячусь в коридор. Говорю:

– Давай просто… не знаю, фильм посмотрим?

Ефим вздыхает, смотрит на меня исподлобья. Очевидно, это не совсем то, чего он хотел, но уже и не беспощадная тупая драка или игнор.

Затем разводит руки в стороны и произносит:

– Окей. Мы сейчас пойдем смотреть кино, но я хочу, чтобы ты знала – у меня терпения осталось меньше, чем в чайной ложке.

– Это угроза?

– Это уведомление.

В моей спальне Фим падает на постель, подгребает под голову подушку, смотрит, как я неловко ищу пульт. Телевизор висит прямо напротив кровати, но я редко его включаю.

Когда, наконец, нахожу и поворачиваюсь, то застываю.

Чертов Ефим садится, берется за свитшот сзади у шеи и тянет его через голову. Ткань цепляет с собой футболку. Что мы имеем? Парня с голым торсом в моей спальне. В горле пересыхает, а дыхание становится тяжелым и глубоким. Не похож он на мальчишку. Парень, молодой мужчина, плечи широкие, мышцы все красиво прочерчены. Несколько ниток разноцветных бус на шее только выпячивают этот контраст. Красивый, притягательный. Горячий.

Наумов мою реакцию замечает. Приподняв брови, наблюдает за мной, футболку возвращать на место не торопится, дает полюбоваться.

Я вздергиваю подбородок:

– В твоей системе координат «посмотреть кино» означает секс? Я тебе не дам.

– Пол чайной ложки, Лель.

– Мне хватит, – произношу самоуверенно.

Пока Фим одевается, я обхожу кровать и аккуратно присаживаюсь с другой стороны.

– Закажем что-нибудь? Ты голодный?

Он снова устраивается на подушке и тянет со значением:

– Проголодался. А ты?

– Ты озабоченный? – уточняю ласково, завороженно глядя за тем, как Наумов облизывает нижнюю губу.

– Я бы поверил, что ты возмущена, если бы ты на меня так не смотрела, Лель.

– Вообще на тебя смотреть не буду. Майор Гром меня интересует гораздо больше!

Мрачно пялюсь в экран, сидя на краешке постели. Иногда отвлекаюсь на то, что бездумно листаю список ресторанов доставки. Черт, он так вкусно пахнет, с ума схожу…

– Иди сюда, – зовет Наумов тихо.

– Я тебе не дам, – повторяю упрямо и почти жалобно, – если не устраивает, езжай к своим…

– Твою мать, Леля!

Ефим хватает меня за локоть и без особых усилий подтягивает к себе. Я беспомощно скольжу спиной по покрывалу и даже пикнуть не успеваю, как оказываюсь под Наумовым. Он удерживает свой вес на руках, нависает надо мной и говорит строго:

– Я ни к кому не поеду, есть только ты, я уже говорил. При чем тут секс? Мне ты нужна. Вся ты. Хочу ли я тебя? Безумно. Но пока еще не настолько спятил, чтобы тебя принуждать. Я не пацан, не щенок блохастый, не надо меня шпынять. Я многого добьюсь и очень скоро, тогда, может, поймешь, что твоя сраная разница в возрасте вообще не важна. Я устал бороться, куколка.

У меня сердце на разрыв колотится. Ефим меня обволакивает своей энергетикой и внутренней силой воли. Так говорит, что я верю. Смотрю в серьезные карие глаза, бегло оглядываю его красивое мужественное лицо.

Наумов тем временем перекатывается на спину и прижимает меня к своему боку одной рукой. Смотрит в экран телевизора и говорит:

– Закажи еду, пожалуйста, жрать хочется после тренировки страшно.

И я молча слушаюсь. Оформляю заказ, а потом, помедлив, тянусь и коротко прижимаюсь к его губам. Сама.

А отстраниться он мне не позволяет.

.-.– .-. –. .

С тех пор, как Ефим привез мне апельсины, прошло три недели. Сумасшедшие, очень нежные, удивительно спокойные, но в то же время горячие три недели.

Клянусь, если бы этот парень не был баскетболистом, ему следовало бы стать укротителем тигров.

Рядом с ним почему-то автоматически хочется быть смирнее. Покорнее. Наумов идеально соблюдает баланс между тем, чтобы перетерпеть мои психи и чтобы жестко показать, что сейчас нужно успокоиться.

До сих пор не до конца понимаю, почему именно тогда все изменилось. Просто три недели назад я потянулась к нему за поцелуем, и Наумов меня уже не отпустил. А я поняла, что заигралась, и что он правда устал.

Я не знаю, что ждет нас впереди, во мне еще слишком много сомнений и предрассудков, но Фим как-то незаметно выкидывает тараканов из моей головы, одного за другим.

– Конфета, где витаешь? – шепчет он мне в губы.

Смеюсь тихо, но Наумов ворует мой смех, снова целуя. Я сижу на столе в одном из конференц-залов нашего пресс-центра в арене. Фим стоит между моих разведенных ног, как всегда обескураживает своим напором. Сжимает пальцы на моих бедрах, и я непроизвольно подаюсь ближе.

Мой язык, который Ефим прямо сейчас легко прикусывает, больше не поворачивается назвать его малолеткой.

Он скользит руками дальше и за ягодицы подталкивает меня теснее к себе.

Боже, да что со мной? Кожа испариной покрывается, сердце то не бьется, то одурело срывается на бешеный ритм.

Я так много к нему чувствую! От щемящей нежности до обжигающего желания. Когда Наумов касается губами моей шеи, откидываю голову и резко втягиваю воздух через сжатые зубы.

Я понятия не имею, что случилось бы дальше, потому что, очевидно, моя голова уже в полной отключке.

Но дверь зала вдруг распахивается, и женский голос восклицает:

– Черт! Простите!

Мы с Ефимом отстраняемся друг от друга резко. На территории арены мы пока отношения не афишировали, это, разумеется, моя тупая просьба, которой я сама уже не рада. Только не знаю, как попросить об обратном.

Прижимая ладони к пылающим щекам, испытываю стыд, разочарование и одновременно облегчение. На пороге стоит Алиса. И, даже если она была смущена в первое мгновение, то теперь уже издевательски ухмыляется и сообщает пафосно:

– Вот так! Пригрела змею на груди!

– Блин, Лис, че ты забыла здесь? – огрызается Наумов.

– Совсем охренел? Думала, когда вы наконец замутите, то оба станете спокойнее.

Я вытираю губы тыльной стороной ладони. Стыд какой. Еще непонятно, кому в нашей паре семнадцать.

– Эм-м-м, – тяну невнятно, – Алис, ты что-то хотела?

– Да, я тебя искала, распутница. Не думала, что нарвусь на сцену из фанфика.

Ефим складывает руки на груди и иронично приподнимает брови:

– И это я охренел?

– Ладно, – подруга отмахивается, – ничего против не имею, просто Бахман последнее время забывает про наличие телефона. Наша вечеринка на двоих еще в силе?

Я неловко сползаю со стола и киваю:

– Конечно.

– Тогда я жду на улице. И это… там девчонки в коротких юбчонках…

– И? – фыркаю.

Алиса смотрит на меня строго, потом закатывает глаза и обращается уже к брату:

– Ты наследил, тебе и убирать. Сделай так, чтобы твоя девочка больше за волосы никого не таскала, у меня планы на вечер.

– Подумаешь, – ворчу, пока Алиса выходит, и повышаю голос, чтобы она услышала, – они все равно нарощенные!

Ефим провожает взглядом сестру, а потом берет меня за плечи и пытается заглянуть в глаза. Думаю, что сейчас начнет в сотый раз оправдываться или, наоборот, объяснять, как мне следует себя вести, но он говорит:

– Какая на хрен вечеринка, Лель?

– Чего? – интересуюсь, опешив.

– Ты говорила, вы посидите вдвоем.

– Так и есть.

– Алиса сказала «вечеринка на двоих». Не похоже на спокойный девичник.

Я хмурюсь:

– Да. Мы не будем пить какао в пижамах, мы собираемся в бар отмечать очередную неудачу в личной жизни твоей сестры. Что-то не так?

Наумов поджимает губы и отвечает мне напряженным взглядом. Сомневается. Наверняка вспоминает, как сто тысяч раз забирал меня из клубов. У него даже машины нет, а все равно приезжал, ждал, когда мне надоест издеваться над нами обоими, и вез домой на такси.

Я кладу ладонь ему на грудь и говорю мягко:

– Полегче, тигр. Мы с Лиской просто сходим выпить и потанцевать. Разве минуту назад было непонятно, что я…Боже. Что я с ума схожу от тебя. Не понял?

– Догадался, – ухмыляется этот дурак.

– Если уж на то пошло, это не тебе надо беспокоиться. Я тусовалась, но всегда уезжала с тобой. А ты… – отворачиваюсь, чтобы скрыть эмоции.

Но Наумов реагирует быстро, обхватывает мое лицо ладонями и заставляет посмотреть ему в глаза.

Говорит:

– Думал, ты тоже поняла, что кроме тебя, никого нет и не будет.

– Фим… – я улыбаюсь, – если мы оба все поняли…Может, закончим дурить и расслабимся?

– Странно, что именно ты это предлагаешь.

Он хмыкает и тянется к моим губам, но я отворачиваюсь со смешком. Говорю:

– Надо идти. Если поцелуешь, мой мозг снова телепортнется.

– Меня все устраивает. Ты гораздо послушнее, когда не думаешь.

– Наумов, – одергиваю.

– Ладно, – он кивает на дверь, – идем.

А когда я уже выхожу в коридор, спрашивает тихо и самодовольно:

– А не уточнишь, в какое именно место перемещается твой мозг?

Развернувшись, от души бью его кулаком в плечо. Ефим только смеется. Дурачок мой. Качаю головой, но улыбаюсь ему ласково. Физическое притяжение между нами невероятное, это правда, но мы и разговариваем взахлеб. Даже не думала, что так может быть. Что мы можем быть лучшими друзьями, которые каждую секунду хотят друг друга.

К выходу идем рядом, но за руки не держимся. Я же сама, блин, об этом попросила. А когда узкий коридор делает поворот, я замечаю Надю. Вот же падла.

Именно ее я видела однажды в женском туалете со своим парнем, именно она треплет мне нервы своими провокациями, и именно ее я оттаскала за волосы не так давно тут же, в коридоре арены. Нарощенные пряди действительно остались у меня в руках. Видимо, малышке мало, хочет еще.

Желание одно – кинуться и разорвать. Но я вспоминаю, о чем мы с Ефимом только что говорили. Повторяю про себя – мы вместе, больше никого нет и не будет, пора просто успокоиться. Я вслепую нащупываю его ладонь и переплетаю наши пальцы. Смотрю на девчонку с вызовом.

Наумов сжимает мою руку сильнее, а потом на ходу наклоняется и оставляет крепкий поцелуй на моих губах.

Ну вот и все. Можно считать, с этой секунды о наших отношениях знают все. И внезапно мне это нравится.

– Оль, – говорит мне в спину Надя, когда проходим мимо, – рассказать, как он любит?

Вцепляюсь в руку Наумова так сильно, что ему наверняка становится больно. Затем чуть поворачиваю голову и бросаю пренебрежительно:

– Он любит меня. Просто порадуйся, что тебе неожиданно перепало.

– Шлюха пафосная, – шипит она.

Но я уже не реагирую. Только поднимаю руку с оттопыренным средним пальцем и прижимаюсь к Ефиму. Он отпускает мою ладонь, чтобы крепко обнять за плечи. И это все, что мне нужно. Как оказалось.

Ефим

Девятнадцать лет спустя

– Кот? – слышу за своей спиной.

Обернувшись, нахожу взглядом жену. Стоит в сером спортивном костюме. Обманчивая скотина, этот наряд. Брюки широкие, но ткань тонкая, бедра очерчены так очевидно, как будто она голая. Свободная толстовка стянута резинкой на талии, периодически открывая кожу. Вроде бы на спорте девочка, а одновременно находка для извращенца.

– М? – выдаю лениво.

– Пойдешь в дом?

Откладываю книгу на мягкое сиденье садовых качелей, взглядом показываю Оле, чтобы села рядом.

Она читает посыл, забирается ко мне с ногами, устраивается между моих колен, откидывается спиной мне на грудь. Целую ее в висок, обнимаю.

– Заскучала?

– Да. Но вообще-то там весело, Джип истории травит. Ася так смеялась, что у нее вино носом пошло. Я такой аттракцион первый раз видела. Просто соскучилась по тебе.

– Прости, Конфета, я тут что-то залип. Погода хорошая, сижу остываю после бани.

Оля достает телефон, начинает листать фотки нашего сына, говорит:

– Смотри, как Игорьку котята понравились.

– Это мама моя отправила?

– Ага, если бы, – она смеется, – это наш главный поставщик детского контента, Дед.

– Ты котенка хочешь взять?

– А можно? – жена оборачивается и строит жалобную мордочку.

Я хмыкаю. Можно подумать, я могу что-то ей не разрешить.

Уточняю со вздохом:

– Его собака не сожрет?

– Кот, ну ты же знаешь, что нет, – она отворачивается и снова пристраивает голову у меня на груди, – посмотри какой милый. Вот этот, полосатый.

Я слежу за тем, как Леля приближает фотку, на которой Игорь с широкой улыбкой сидит в окружении разноцветных клубочков шерсти, которые только недавно глаза открыли.

– Давай возьмем, если хочешь, – сдаюсь без боя.

Запускаю руки ей под толстовку и касаюсь пальцами живота. Леля хватает воздух раскрытыми губами. Говорит:

– Фим… что делаешь?

– А ты думала, это бесплатный котенок? – шепчу ей на ухо, пока пальцами веду по гладкой коже.

Оля смеется игриво. Поворачивает голову и коротко целует. А потом предлагает серьезно:

– Пойдем посидим со всеми?

Эту игру я уже знаю. Мы с нее начали. Лелю периодически нужно завоевывать, даже в мелких ситуациях, так ей острее и интереснее. С моим характером в этом проблемы не вижу, наверное, мы все же идеально друг другу подходим.

Обнимаю жену крепко, касаюсь губами ее лица. Когда любишь в человеке каждый сантиметр, уже не отслеживаешь, куда именно приходятся поцелуи.

Говорю:

– Мы тут на три дня, Конфета, успеем наобщаться. Еще скажи, что Гордый с Машей сидят за общим столом.

Оля фыркает:

– Нет, конечно. Эти давно уже ушли, – а потом добавляет обиженно, – это ты меня там одну оставил.

– Угу, – бормочу тихо, пальцами пробираясь под резинку ее спортивных штанов, – просто хотел, чтобы ты за мной побегала. Ради разнообразия.

Жена шлепает меня по рукам, выдает возмущенно:

– Заскучал, Наумов? Я тебе могу веселье устроить!

Смеюсь громко, откинув голову. Уже моя давно, а не устает дерзить. Не знаю, как будто в этом есть какой-то компромисс. Взрывная девочка Леля стала домашней, но ей необходимо иногда демонстрировать характер. Я ничего против не имею, уже знаю, где нужные кнопки.

– Мне с тобой каждую секунду весело, – заверяю ее.

А Оля вдруг становится серьезной, отодвигается и спрашивает:

– Фим, мы там, пока болтали, вспомнили кое-что…Расскажешь мне?

– О чем?

– О том, как вы рынок подожгли, когда Ислам мою тетю на бабки кинул.

Чуть помедлив, отвечаю с улыбкой:

– Я ради тебя весь мир подожгу, Куколка.

– Не хочешь говорить?

– Там не только бабки были. Он плохой человек, Оль, не нужно его вспоминать.

Жена кивает, смотрит на меня задумчиво. Я молчу. Мы много с братом интересного натворили, но ситуации, где мы нанесли реальный ущерб людям, по пальцам пересчитать можно. И все – чисто из соображений справедливости. К сожалению, правовая система наших ценностей не разделяла, так что Гордей едва не пролетел мимо контракта, когда мы визу получали, а у него судимость висела.

В итоге обошлось, конечно. Мы фартовые, тут не поспоришь.

А рынок и правда подпалили. Тетя Оли тогда едва бизнес не потеряла, когда с Исламом связалась, потому что он скотина беспринципная. Это если глобально. Но если бы он на волне вседозволенности не обещал «красивую племяшку» в темной подворотне отловить, ничего бы не было.

– Кот, ты не в настроении? – спрашивает жена и тянется за поцелуем.

Несколько раз целомудренно касаюсь ее губ своими, потом отвечаю:

– Нет, все в порядке. Ты чего?

– Не знаю. Заволновалась.

– Дурочка моя, – говорю ласково и крепко ее обнимаю.

– Любишь меня?

– С первой секунды люблю, Куколка. Ни единого шанса не было у тебя.

Леля смотрит мне в глаза. Выглядит слишком уж сосредоточенной. Произносит тихо:

– Я надеюсь, что достаточно для тебя делаю. Всю жизнь пытаюсь до тебя дотянуться.

– Кто бы мог подумать! – отвечаю иронично. – А начиналось все иначе.

Целую жену. Она отвечает с готовностью, и я укладываю ее на себя сверху, ломая хрупкое сопротивление. Бедрами подаюсь навстречу, ловлю ее горячее дыхание. А потом говорю тихо:

– Иди попрощайся с ребятами, я сейчас приду.

Леля смотрит на меня с уже знакомым туманом во взгляде.

Кивает:

– Хорошо. Не задерживайся.

А потом прижимается теснее и быстро проводит острым язычком по моим губам. Пока я с шипением втягиваю воздух через сжатые зубы, она уже соскакивает с качелей и бежит к дому, на ходу поправляя толстовку.

– Доигралась, Оля! – кричу ей в спину.

На что она смеется:

– Ну наконец-то!

Провожаю ее взглядом, любуюсь, растягиваю удовольствие. Потом сам встаю, забираю книгу, но, тут же передумав, кидаю ее обратно. На обложке написано «Любить нельзя воспитывать», и мысли там, конечно, интересные. Но совершенно очевидно, что теория воспитания в данный момент меня интересует меньше всего.

Накидываю на голову капюшон худи, засовываю руки в карманы и иду в дом. Чтобы получить порцию шуток от любимых друзей, а потом уйти напоминать лучшей девушке в мире одну из миллиона причин, почему мы с ней вместе.

Одним словом, иду жить свою счастливую наполненную жизнь.