Глава восемнадцатая · Диана

Кошмар рассеивается

– Итак, мои величественные орлы! – громко объявляю я. – Давайте еще раз пробежимся по прыжкам и на сегодня на этом закончим, хорошо?

Мы с Фатимой рассчитываем девочек на первого-второго, и они тут же срываются с места, бросая все силы на тренировку. Подпрыгнуть, сделав шпагат в воздухе, и успеть при этом коснуться кончиков пальцев на ногах, не так-то просто. Особенно туго пришлось Хлое и Харпер. Если им удается высоко подпрыгнуть, они не достают до носка рукой, а если достают, прыжок получается низким.

– Почему я так низко прыгаю? – хнычет Хлоя, в очередной раз неудачно приземлившись. Она так старается, что на лбу выступил пот.

Я подхожу ближе к ней.

– Потому что ты недостаточно раздвигаешь ноги в прыжке. Чем больше расстояние между ними, тем выше подпрыгнешь. Вот почему мы все время твердим, что нужна растяжка. Над гибкостью надо работать с детства.

Фатима хлопает в ладоши.

– Давайте сделаем прыжок на согнутых ногах.

– Но это же скучно! – ворчит Харпер.

– Зато очень полезно для мышц-стабилизаторов, – говорю я группе, похлопав себя по животу. – Прыгуны… – Я мельком поглядываю на Татьяну и Кэрри, наших самых сильных гимнасток. – Вам в особенности надо тренировать прыжки на согнутых ногах. Чем крепче ваши мышцы, тем лучше вы будете кувыркаться.

Мы прорабатываем последнюю композицию из прыжков, и к тому моменту, когда отпускаем девчонок по домам, все они мокрые от пота, зато улыбаются. Девочки бросаются в раздевалку, Фатима плетется за ними.

– Ты идешь? – спрашивает она, оглянувшись.

– Сегодня моя очередь убирать маты, – отвечаю я.

– Ладно. Если не дождусь тебя, то до завтра.

Как только в спортивном зале не остается ни души, моя улыбка слетает подобно дешевой палатке на ветру.

Я всю неделю заставляю себя улыбаться, и ничего труднее мне в жизни делать не доводилось.

С тех самых пор, как Перси меня ударил, я превратилась в эмоциональную развалину.

Он уверяет, что все произошло случайно. Говорит, что ударил непроизвольно. Что я его толкнула, и он рефлекторно пытался защититься. Может, так оно и есть, но вряд ли. В любом случае я не хочу раздувать из мухи слона. Не хочу. И не могу.

Я, черт возьми, не могу.

На глаза наворачиваются слезы, и я несколько раз моргаю, смахивая их. Потом быстренько укладываю маты друг на друга – мне не терпится вернуться домой.

Подходя к раздевалке, я молюсь, чтобы остальные наставники уже разошлись. К счастью, мои мольбы услышаны: внутри пусто, и, поскольку я обычно переодеваюсь дома, мне остается только схватить из шкафчика ключи, темные очки и сумочку. Можно бежать домой.

Мельком увидев свое отражение в стене с зеркалами, я застываю на полпути. Взгляд невольно останавливается на уродливом синяке под левым глазом. У меня из горла вырывается страдальческий всхлип, и я силой заставляю себя замолчать. На мгновенье я не могу дышать. Внезапно я будто возвращаюсь в тот вечер. В тот момент, когда покачнулась от ослепляющей боли, когда кулак Перси прошелся прямо по моему лицу.

Меня никто никогда не бил.

Неважно, случайно это произошло или нет. Мне все равно было больно, черт возьми. В лагере я сказала чирлидершам, что Кэндзи нечаянно врезал мне локтем по лицу на репетиции. Шейну и Джиджи, с которой мы встречались на днях, соврала, что это произошло в лагере – мол, у нас развалилась пирамида.

Не знаю, почему не смогла просто сказать им правду.

Ты знаешь почему.

Да. Знаю. По той же причине я не позвонила папе после того, как все случилось, хотя все мои инстинкты яростно этого требовали.

Все инстинкты, кроме одного – страха. Когда кулак Перси врезался мне в лицо, включилась реакция «бей или беги», но отбиться я так и не решилась. Оставалось сбежать. Сбежать от Перси, сбежать от стыда, сбежать от порыва позвонить отцу и попросить о помощи. Дело в том, что папа заставит меня обратиться в полицию, а этого мне в тот момент хотелось меньше всего.

Как не хочется и теперь. Я отказываюсь раздувать из этого трагедию. Ведь на самом деле я правда его спровоцировала. Правда пыталась оттолкнуть. Так какой смысл сообщать о случившемся копам, если, скорее всего, дальше неприятных расспросов дело не дойдет?

Хотела бы я вычеркнуть этот унизительный случай из памяти. Все уже случилось, и хватит об этом. Я не переживаю, что Перси снова появится на горизонте. Хотя он всю неделю писал мне и просил прощения, я четко дала понять, что не хочу иметь с ним ничего общего. Кроме того, я сохранила все сообщения и даже сделала скриншоты.

Я чувствую, как подкашиваются колени. Идти нет никаких сил, так что я опускаюсь на длинную деревянную скамью и снова пролистываю нашу переписку.

Первое сообщение пришло тем же вечером, меньше чем через пять минут после того, как я ввалилась в свою квартиру и понеслась к холодильнику за льдом.

Перси: Диана, мне так жаль. Все вышло совершенно случайно. Я НЕ СОБИРАЛСЯ бить тебя. Просто рефлекторно среагировал, когда ты попыталась меня оттолкнуть.

Я: Я попыталась тебя оттолкнуть, потому что ты схватил меня за руку. И не отпускал, когда я попросила – трижды.

Я: НИКОГДА больше не пытайся связаться со мной. НИКОГДА.

Перси: Это вышло случайно. Прошу, поверь мне.

Когда я не ответила, он продолжил писать. Сообщения приходили каждый день – все новые извинения, все новые оправдания.

Перси: Это просто рефлекс. Совершенно ненамеренный.

Перси: Ты в порядке?

Перси: Я понимаю, почему ты злишься, но мне правда жаль. Ты меня толкнула, и реакция была чисто инстинктивной.

Перси: Это просто рефлекс. Совершенно ненамеренный.

Перси: Я не хотел причинить тебе боль.

Перси: Я не бью женщин.

Перси: Ты же знаешь, что я не такой.

Последнее сообщение – от меня ему. Я предельно четко объяснила, что к чему:

Я: Ты должен оставить меня в покое. Если не оставишь, я пойду в полицию. Я, блин, серьезно. Сейчас я тебя заблокирую и не хочу, чтобы ты снова появлялся в моей жизни. Прощай, Перси. Живи хорошо. Отвали.

Угрозу я выполнила – он теперь в черном списке. Не знаю, пытался он после этого мне писать или нет. Могу предположить, что писал. Но до меня уже ничего не доходит – канал связи полностью перекрыт.

Я не только сделала скриншоты сообщений, но и наблюдаю за синяком. Я сфотографировала его в первый вечер и с тех пор фотографирую каждый день. Не знаю зачем. Я не планирую выдвигать обвинения. Я верю, что он не хотел меня бить, но все же не могу забыть его взгляд в тот момент. На одну пугающую секунду в них промелькнуло поистине звериное выражение. Впрочем, это, вероятно, только подкрепит его защиту: мол, все случившееся – лишь животный инстинкт, попытка защититься, потому что он думал…

Что? Что ты угроза? Ты ростом пять и один, а весишь сто десять фунтов[19]! Что, черт возьми, ты можешь ему сделать?

Та часть меня, которая до сих пор не может прийти в себя от изумления, разумеется, права. Однако я поспешно заглушаю внутренний голос. Мне не хочется об этом думать. Не хочется размышлять о Перси и вспоминать то сюрреалистичное и непривычное ощущение страха, сдавившего горло.

Усилием воли я заставлю себя встать со скамейки и выхожу из раздевалки. Нельзя же вечно здесь прятаться. И в квартире прятаться нельзя, а я уже несколько дней только этим и занимаюсь. Теперь, шагая домой и оставляя позади здание старшей школы, я даю себе слово, что не позволю Перси превратить меня в человека, которым я не являюсь. Я не стану трусихой и отшельницей. Не стану психом.

Телефон в руке звонит, и я невольно вздрагиваю. К счастью, Перси пока не нашел способ связаться со мной, а звонит мой папа, что в некотором смысле даже хуже. В разговоре с ним надо храбриться. Нельзя сказать, что от меня этого ожидают – папа никогда не предъявлял ко мне запросов и претензий. Тем не менее сорваться при нем нельзя. Не помню, когда я в последний раз плакала при папе, когда проявляла хотя бы каплю уязвимости.

– Привет, малышка, – приветствует он, как только я отвечаю на звонок.

– Привет, ты очень кстати. Я только вышла из лагеря и иду домой.

– Отлично. Хотел перекинуться парой слов. Убедиться, что тебя по-прежнему устраивает температура душа.

– Да, с душем все отлично.

– Как жизнь? Все в порядке?

– Все прекрасно.

– Уверена? – В его голосе прорезается беспокойство. – А то прозвучало не слишком убедительно.

Черт. Надо бы перестроиться, вот только лжец из меня посредственный, так что я останавливаюсь на полуправде.

– По большей части прекрасно, – исправляюсь я. – Перси все еще меня достает.

– Бывший?

– Да. Никак не может уяснить, что я не хочу снова с ним сходиться.

Папа фыркает.

– Что ж, я бы спросил, не побить ли мне его, но знаю, что ты и сама полностью способна справиться.

– А то, – я делано смеюсь. – Не волнуйся. Я уже сказала ему отвалить.

– Моя умница, – с этими словами папа меняет тему. – Ой, и насчет обеда по случаю Дня труда! Ларисса спрашивает, приготовишь ли ты свой фирменный картофельный салат с беконом.

– Конечно. Я ведь ничего больше готовить и не умею.

Папин смех приятно щекочет ухо.

– До сих пор не могу поверить, что твоя мать выбросила столько денег на те летние кулинарные курсы пару лет назад.

– Большая ошибка с ее стороны, – соглашаюсь я.

Хуже всего, что я капитулировала и пошла туда, потому что мама намекнула, что мы будем заниматься вместе. И я, как полная идиотка, позволила себе помечтать, что мама действительно хочет со мной пообщаться, сблизиться. Оказалось, что она и не собиралась ко мне присоединяться. Она и меня записала только потому, что на Рождество в тот год ее мать – моя бабушка – отпустила какое-то пренебрежительное замечание на мой счет. Какой позор, что я так ужасно готовлю! Мама тут же бросилась это исправлять – не дай бог она будет плохо выглядеть в глазах своей идеальной южной семьи. Это же просто неприемлемо.

– Не могу дождаться твоего приезда. – Папин голос резко грустнеет.

Я чувствую, как сдавливает горло от переизбытка чувств.

– Я тоже.

– Ладно, малышка, мне пора бежать. Поговорим позже. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

К глазам снова подступают слезы. Папа так верит в меня. Всю мою жизнь он восхищался моей стойкостью. Говорил, что только мне доверит прикрыть ему спину.

Идти жаловаться на Перси в полицию будет чертовски стыдно. Папа знает всех в правоохранительных органах, так что, даже если я попытаюсь утаить от него, что выдвигаю обвинения против бывшего, новости до него все равно дойдут – так или иначе. И тогда об этом узнает моя мать, а зная ее, я уверена: она скажет, что я сама виновата, потому что спровоцировала Перси. Мама всегда ругается на меня, говорит, мне надо сдерживать свои порывы.

Вернувшись к себе вспоминаю данное слово не прятаться дома, несмотря на поступок Перси, а потому снимаю тренировочную одежду и натягиваю купальник. Нам с Шейном предстоит обсудить детали соревнования, так что я отправляю ему сообщение и прошу встретиться у бассейна, а не у меня. Затем заставляю себя выйти на улицу и дойти до воды.

Чем ближе я к бассейну, тем быстрее бьется сердце. Из-за того, как выглядит мое лицо, я целую неделю избегала соседей, но теперь я мысленно уверяю себя, что все в порядке. Если кто-нибудь что-нибудь спросит, у меня наготове отговорка, которую я скормила Шейну и Джиджи.

К моему облегчению, у бассейна нет ни души. Выбрав пару шезлонгов, я устраиваюсь поудобнее и открываю на телефоне сайт Нацчемпионата. Придется пересмотреть всю стратегию. Мы с Кэндзи планировали записать на видео танго, но с ростом Шейна, думаю, для квалификации больше подойдет что-нибудь из латиноамериканской программы.

До сих пор не могу поверить, что он согласился стать моим партнером. Когда Шейн явился ко мне на днях, я была совершенно выбита из колеи после случая с Перси, и вдруг он бросил мне спасательный круг – у меня появилась возможность отвлечься. Да, предложение исходило от Шейна Линдли, но я целый год ждала этого соревнования, и вот у меня снова есть шанс вернуться на паркет.

– Господи Иисусе, Диксон, – ворчит Шейн пять минут спустя. Он лежит на соседнем шезлонге и листает сайт. А еще периодически качает головой и матерится. – Насыщенно-то как. Это вообще что? «Американская девятка»? Диксон! Тут сказано, что нам надо исполнить девять танцев! Четыре из европейской программы и пять – из латиноамериканской[20].

– Расслабься. Там мы не участвуем.

– Как мы вообще хоть где-то участвуем, если даже квалификацию не прошли?

– Потому что заявка на участие отправляется до предварительного отбора. Мы с Кэндзи подали заявку на участие в двух категориях – «Американский дуэт. Скольжение» и «Американское соло. Ритм».

Он слегка расслабляется.

– Ой, хорошо… – И тут же бледнеет. – Стой. Что? Это два разных состязания.

– Ага.

– Мы исполняем два танца?

– Вообще-то три.

Он пялится на меня со смесью ужаса и обвинения.

– Да все нормально будет. У тебя получится. Там, где дуэт, надо танцевать танго и вальс. В категории «Соло» будет ча-ча-ча.

Вид у Шейна такой, будто его вот-вот стошнит.

– Диксон.

– Что?

– Я ни за что и никогда не буду исполнять танец, который называется «ча-ча-ча».

Я пожимаю плечами.

– Ладно. Можешь позвонить Линси и сказать, что мы выбыли.

– Черт.

Я ухмыляюсь.

– Мы станцуем ча-ча-ча для прослушивания. Думаю, этот танец у тебя получится лучше.

Шейн мрачно глазеет на меня.

– Что тут происходит? – раздается вдруг глубокий грудной голос.

К нам направляется Вероника. На местной роковой женщине тонкая как паутинка белая пляжная накидка и совершенно неприличное леопардовое бикини. Неестественно рыжие волосы распущены по плечам.

Она шаловливо посматривает в нашу сторону.

– Вы столько времени проводите вместе. Неужто намечается роман?

– О боже, ни за что. Но мы вместе будем участвовать в танцевальном конкурсе.

– Нет, не будем, – тут же возражает Шейн, предостерегающе поглядывая в мою сторону.

Ясненько. Он стыдится нашей ритмичной связи.

– А что? – я пожимаю плечами. – Мы будем часто тренироваться в спортзале, они нас все равно увидят.

– Ого, как эксцентрично! – с намеком произносит Вероника.

Я сдерживаю смешок.

– Что ж, наслаждайтесь, – радостно желает она и отправляется к своему обычному шезлонгу. Она всегда сидит под зонтиком лицом к тропинке, ведущей к «Медоу-Хилл», а потому видит, кто, когда и куда ходит.

– Ладно, давай к делу, – ворчит Шейн, хватая телефон. – Больше одного танца я исполнять не буду.

– Мы исполним три, это не обсуждается. – Я склоняю голову к плечу. – В чем дело, Линдли? Думаешь, не осилишь?

– О, ты знаешь, что осилю.

– Вот именно. Поэтому мы будем танцевать три танца. А теперь я пойду поплаваю. Можешь дуться в одиночестве.

Я ныряю с глубокого края, наслаждаясь ощущением холодной воды. Впервые за несколько дней я снова чувствую себя уверенной. Сильной. Как будто не было того вечера с Перси. Кошмар рассеивается, и я не хочу больше о нем вспоминать. Скоро и синяк окончательно поблекнет, и ни единого напоминания о том жутком происшествии не останется.

Я нарезаю круги по бассейну, и на меня снисходит спокойствие. Я отключаюсь от шума вокруг, сосредоточившись на своем теле, на том, как оно поднимается над водой, как приятно горят мышцы. Когда я останавливаюсь перевести дыхание в мелкой части бассейна, замечаю, что на берегу появилось еще несколько соседей. Мне нравится лето в «Медоу-Хилл». Есть какое-то ощущение единства.

Я плыву к другому концу бассейна и там выхожу на берег, чтобы поздороваться с Прией. Она сидит за столиком с Марни и Дейвом.

– Он в колледже учится, – рассказывает Дейв.

– Кто в колледже учится? – с интересом спрашиваю я, уловив обрывок их разговора. Я подхожу к их столику, и вода с меня так и капает. Я оглядываюсь через плечо. – Эй, Линдли, подай полотенце, а?

– Скажи «пожалуйста», – кричит он.

– Нет, – кричу я в ответ.

В глазах Прии плещется веселье.

– Так что, теперь он нам нравится? – спрашивает она. Пожалуй, слишком громко.

– Я так и знал! – к нам подходит Шейн с моим полотенцем в руках, и глаза его сердито сверкают. – Я знал, что это ты подговорила всех устроить мне бойкот.

– Никого я не подговаривала, – вру я.

– Она ведь все это затеяла? – спрашивает Шейн Прию.

– Это конфиденциальная информация, – самодовольно откликается та.

– Марни, а ты что скажешь?

Я подмигиваю Марни, и она совершенно хладнокровно говорит:

– Милый, тебе просто кажется. Никто тебя не бойкотирует.

– Вы все тут конченные злодеи. Все, – обвиняет он и швыряет мне полотенце. – Ты и полотенца-то не заслужила.

Дейв фыркает себе под нос.

Марни меж тем возвращает беседу в прежнее русло.

– Сегодня заехал новый жилец. Он арендует квартиру 1А в «Свит-Берч», – говорит она.

К нам тут же подплывает Вероника в своей белой накидке.

– Вы про квартиру, которую сдают Гаррисоны?

Марни кивает.

– Мы как раз видели, как он выгружает коробки на парковке. Будет жить здесь все шесть недель. Симпатичный парень. Молодой.

Вероника тут же оживляется.

– Насколько молодой? – уточняет она. Потому что она Вероника. И она мерзкая.

– Не знаю, может, лет двадцать пять или к тридцати, – откликается Марни. – Сказал, что он аспирант в Брайаре.

Меня тут же охватывает тревога, и я сжимаю полотенце.

– А его имя вы не уловили?

Дейв поджимает губы.

– Питер вроде.

Его жена смеется.

– Дорогой. Питер? Персиваль. Как можно забыть такое имя?

Я потрясенно застываю. Вот же черт.

Нет.

Только не это.

– Персиваль? – выпаливаю я, не в силах сдержать гнев. – Вы уверены, что его именно так звали?

– В отличие от этого балбеса, – Марни указывает на мужа, – я такое имя ни за что не забуду.

Прия посматривает на меня с беспокойством.

– Что случилось?

– Это мой бывший, – я потуже затягиваю полотенце и уже на ходу оборачиваюсь на их столик. – Простите, мне надо пойти и разобраться, что за чертовщина здесь творится.

Я поспешно одеваюсь, хватаю свои вещи и марширую прочь от бассейна. Шейн увязывается за мной, подстраивается под мой шаг.

– Не может же твой бывший переехать в это здание, – весело говорит он. – Верно?

– Очень на это похоже, – бормочу я. Так и хочется сказать ему, что ничего смешного в этом нет. На самом деле все это совершенно не смешно. Вот только я не могу ничего сказать, потому что уже солгала ему насчет синяка. – У тебя много знакомых Персивалей среди аспирантов Брайара?

– Нет, но я уверен, что еще хоть один найдется.

– Ой, отвали, Шейн.

– Эй, не надо вымещать злость на мне.

Горло сдавливает паника, я чувствую, как слабеют руки.

– Прости. Я не хотела на тебя срываться. Просто…

Я останавливаюсь и на мгновение закрываю лицо руками, пытаясь успокоиться. Если Перси и правда переехал в «Медоу-Хилл», не знаю, что мне делать. Что тут вообще можно сделать?

И тут мне приходит в голову еще одна мысль – я вспоминаю, что сказала Перси в тот вечер, когда он меня ударил.

– О господи, – у меня вырывается стон. Подняв голову, я беспомощно взираю на Шейна. – Когда я в последний раз виделась с Перси, я сказала ему, что ты мой новый парень.

Веселье Шейна вспыхивает с новой силой, и он громко смеется.

– Что? Зачем тебе это?

– Потому что мы, судя по всему, теперь так и поступаем – говорим своим бывшим, что мы встречаемся.

У меня до сих пор трясутся руки. Я прижимаю их к туловищу и надеюсь, что Шейн ничего не заметит. Что за игру затеял Перси? Он бьет меня, а потом переезжает в здание, где я живу? Мне хочется плакать, но я придаю лицу суровое выражение и притворяюсь, что злюсь исключительно из-за переезда.

– Линдли, – несчастным голосом прошу я. – Перед тем как я пойду в «Свит-Берч» ругаться с ним, мне надо, чтобы ты согласился побыть моим парнем.

Он пожимает плечами.

– Хорошо, пошли. Я в любом случае твой должник.

– Не только сегодня, а все то время, пока он будет здесь жить.

– Марни же вроде сказала, что он снял квартиру на шесть недель, нет? – уточняет Шейн.

Я кусаю губы.

– Ты же сам сказал: ты мой должник.

– Диксон. Я попросил тебя побыть моей девушкой один вечер. Ты просишь меня пустить коту под хвост все лето.

– Что именно ты пустишь коту под хвост? Ты и так сказал, что не хочешь больше спать со всеми подряд, значит, случайных женщин ты приводить домой не будешь. Так?

– Так, но…

– И ты планировал этим летом просто расслабиться. Если ты притворишься моим парнем, твои планы сильно не изменятся. А кроме того, у тебя будет гораздо больше возможностей вызвать ревность у бывшей, – заканчиваю я, хватаясь за соломинку.

– Так ты хочешь, чтобы Перси ревновал?

– Нет, я хочу, чтобы он оставил меня в покое!

Шейн в ответ на мою вспышку хмурится.

– Диксон… – осторожно начинает он. – Что на самом деле происходит?

Я чувствую, как меня снова охватывает отчаяние, как оно сдавливает горло своими когтями. Я не могу позволить Перси здесь поселиться и не могу допустить, чтобы Шейн узнал истинное происхождение моего синяка. До чего унизительно, господи.

Стоять на месте я больше не могу – голова кружится, так что я иду дальше. Шейн нагоняет меня, и краем глаза я вижу, как он рассматривает меня.

– Я не хочу, чтобы он здесь жил, – выходит совсем тихо, и я ненавижу себя за это. – Я порвала с ним, а он не может с этим смириться. Пожалуйста, Линдли, всего шесть недель. Как только он съедет, мы всем скажем, что расстались.

– Погоди, ты хочешь еще и знакомым врать? Даже Джиджи с Райдером?

– Только пока здесь Перси. Я не хочу, чтобы до него дошли слухи, что мы притворяемся.

Это, конечно, ложь. На самом деле я не хочу говорить Джиджи, что мы с Шейном притворяемся из-за Перси, потому что она тут же спросит зачем.

Зачем я играю в непонятные игры, вместо того чтобы просто послать Перси подальше? Зачем нужен весь этот спектакль, если можно ринуться прямо в бой?

Все эти «зачем» требуют правды в ответ.

И мне придется все выложить.

Что он меня ударил.

Что мне страшно, когда он где-то рядом.

Что так стыдно мне не было никогда в жизни.

Мысли путаются. Возможно, некоторые из них нерациональны. Я это понимаю. Но ничего не могу поделать. Я не могу рассказать друзьям, что мой бывший парень ударил меня. Я пыталась, черт побери. На этой неделе мы виделись с Джиджи. Я уже открыла рот и приготовилась признаться, что Перси поставил мне синяк, но слова просто не шли. И вместо этого я солгала.

– Джиджи ни за что нам не поверит, – криво усмехается Шейн.

– Конечно, поверит. Кроме того, у нее впереди свадьба и медовый месяц, это ее отвлечет, – я изучающе смотрю на него. – Пожалуйста. Мне будет лучше… безопаснее, если он решит, что у меня есть парень.

– Безопаснее? – настороженно переспрашивает Шейн.

– В том смысле, что он больше не явится без спроса ко мне на порог и я не окажусь в неловкой ситуации, – изворачиваюсь я.

К слову о неловких ситуациях. Как говорится, помяни черта: на нашем пути возникает Перси собственной персоной. На нем брюки защитного цвета и белая футболка, в руках – несколько коробок с пометкой «УЧЕБНИКИ», сделанной черным маркером.

Я сбиваюсь с шага. Наши взгляды встречаются, и я безошибочно подмечаю вину в его глазах. Эта наша первая встреча с того достопамятного вечера, когда он явился в «У Деллы», и, хотя в основном присутствие Перси вызывает у меня глубочайшее отвращение, к нему примешивается страх. И вот это бесит больше всего.

Я отказываюсь бояться этого говнюка.

Не собираясь деликатничать, я марширую ему навстречу.

– Не знаю, что за игру ты затеял…

– Да нет никакой игры, – тихо перебивает он. – Диана, ты же знала, что я ищу жилье.

– И надо было здесь поселиться?

У меня снова трясутся руки – на сей раз от злости. Как он посмел? Как он посмел, черт возьми?

– Либо так, либо несколько недель жить в мотеле-клоповнике на окраине города. Не могу же я на шесть недель поселиться в гостинице на Мейн-стрит. Мне такое не по карману. Так что эта квартира – оптимальный вариант. Поживу здесь до сентября, а потом смогу переехать в свой новый таунхаус.

Вполне приличная версия, но я на нее не куплюсь.

Я вижу, как он смотрит на меня – пристально, не отводя взгляда. Он пялится на синяк, который сам же поставил.

Шейн всего в нескольких метрах, так что я знаю, что Перси и не подумает заговорить о случившемся. Тем не менее он все равно понижает голос и спрашивает:

– Ты в порядке?

Я игнорирую его вопрос.

– Знаешь что? Мне плевать, по какой причине ты тут оказался. Это ни черта не меняет между нами. В последнем сообщении я четко высказала свою позицию.

Ему хватает совести пристыженно скривиться.

– О, и раз уж мы тут… – Я жестом подзываю Шейна поближе, а когда он подходит, беру за руку, чтобы наши пальцы переплелись. – Это мой молодой человек, Шейн.

Шейн не протягивает руку, только кивает и говорит:

– Приятно познакомиться, брат.

Губы Перси на мгновение сжимаются в тонкую полоску.

– Взаимно. А теперь прошу меня извинить… – Он слегка приподнимает коробки. – Мне надо разобрать оставшиеся вещи.

Он обходит нас, и я еще некоторое время пялюсь ему вслед. Плечи у Перси напряжены до предела, он сердит – как будто это его тут обидели.

– Все нормально? – угрюмо спрашивает Шейн. Он все еще держит меня за руку, как будто знает, что меня сейчас надо поддержать, а не то я просто осяду на землю.

«Нет, все совершенно не нормально», – хочу сказать я.

Мне отчаянно надо кому-то рассказать о случившемся, пока я не задохнулась от собственных переживаний. И я хочу сказать Шейну. И Джиджи. И папе. Но слова никак не идут – забиваются куда подальше, как перепуганные зверьки, и выманивать их бессмысленно.

Признание будто застряло в горле, оно обжигает, а потом, в минуту паники, полностью перекрывает воздух. А раз нет воздуха, мне не вздохнуть. И за эту неделю подобное случалось уже несколько раз.

– Все нормально, – выдавливаю я. Мой голос звучит совершенно обычно, что само по себе чудо.

Шейн, кажется, не замечает смятения в моей душе. Мы возвращаемся в «Ред-Берч», поднимаемся на второй этаж.

– Когда ты хочешь начать репетировать? – спрашивает он.

– Что репетировать? – Я так сосредоточенно пыталась успокоить сердцебиение, что даже не поняла вопроса.

– Танцы к конкурсу, – смеясь, подсказывает он. – И еще надо снять видео для прослушивания, верно?

– Точно. Прости. Видео можно отправить до конца августа, но все равно пора приступать. Как насчет репетиций по субботам? На этих выходных я подаю в закусочной только завтрак и ланч, а вечером буду свободна.

– Отличный план. Напиши мне.

В коридоре мы расстаемся, и я практически сбегаю к себе – мне отчаянно надо побыть в уединении своей квартиры, где никто не видит, как я задыхаюсь от наплыва тревоги.

– Господи, Скип, – жалуюсь я своей рыбке. – Какого дьявола творится?

Тяжело дыша, я падаю на диван и пытаюсь справиться с наплывом эмоций. Такое ощущение, что я вот-вот распрощаюсь с содержимым своего желудка. Серьезно: меня сейчас, кажется, вытошнит. Я делаю глубокий вдох, потом другой – и дышу до тех пор, пока не перестает крутить, пока отвратительное тошнотворное ощущение не отступает. Вот только сердце бьется заполошно, и меня это тревожит. Не должно сердце биться так часто – это нездорово.

Почему же это происходит снова и снова?

У тебя панические атаки.

Нет же, черт возьми. Не может такого быть.

Я никогда не впадаю в панику. И тревожность мне не свойственна. Даже перед конкурсом я чувствую лишь радостное возбуждение. Страх я испытываю редко – и тому всегда есть оправдание. Например, однажды мы с Джиджи шли по темному переулку в Бостоне, и тут раздался автомобильный выхлоп. Мы с ней были уверены, что слышали выстрел, и нас окатило такой волной адреналина, что не описать словами.

Или, например, когда все собрались у папы на ужин по случаю Дня труда, а в это время соседский пес вырвался на волю. Я, замерев, смотрела, как огромный доберман несется к горстке детишек, и на мгновение у меня сердце ушло в пятки – я была уверена, что он порвет их на клочки. А оказалось, что пес обожает детишек. Он стащил у них мячик, чтобы они за ним побегали, и вся малышня просто визжала от восторга и смеха.

В обоих случаях я чувствовала страх, но это было вполне логично. Мне казалось, есть реальная угроза. А сейчас мне ничто не грозит. Нет ни единой причины паниковать – даже самую малость.

Я сажусь на диван и начинаю глубоко дышать, чтобы пульс успокоился.

В конечном счете тревога отступает, но я все еще расстроена, и мне от этого не по себе. Нельзя, чтобы такое случалось и дальше. Я не какая-то там слабачка. Я ничего не боюсь, а особенно жалкого и неуверенного в себе Перси Форсайта.

И надо найти способ отпустить всю эту ситуацию.

Начнем прямо сейчас.

Джиджи: Планы на завтра в силе? Если да, как насчет ужина в индийском ресторанчике рядом с Фенвэй? А потом сходим выпить в тот бар с мартини, где тебе понравилось?

Я: Да, я все еще за!

Я: О, дааа, обожаю этот ресторан.

Надо сходить еще разок, определенно.

Я: Мы с Шейном теперь встречаемся

Я: Какой бар с мартини? Рядом с «Ритцем»?

Джиджи: Стой. Что?

Джиджи: В каком смысле вы с Шейном теперь встречаетесь???

Джиджи: Отвечай!

Джиджи: …