Глава сорок восьмая · Шейн

Р. Линдли

Ноябрь

День благодарения мы с Дианой проводим с родными. Мои родители устраивают ужин в четверг, а семья Дианы – в пятницу, и, поскольку от моего городка до ее два раза упасть, мы успеваем побыть и с теми, и с другими. У меня снова есть девушка, и я в восторге. Честно говоря, теперь, с появлением полноценных отношений, я понимаю, что не было даже смысла тратить прошлый год на случайный связи. Крепкие, постоянные отношения – мое естественное состояние, и с этим не поспоришь. Мне нужна девушка, такой я человек.

В четверг с утра мы едем в Хартстронг. Моя сестренка встречает Диану как давно потерянного друга: обвивает руками, обнимает, а потом тянет наверх, что-то ей показать. Я же иду на кухню помочь маме.

– А папа где?

– В кабинете.

– Круто. Дай я поздороваюсь, а потом помогу тебе с ужином.

– Отлично, милый. Спасибо.

Она поспешно отворачивается к духовке, но я замечаю и напряженное выражение ее лица, и морщинки вокруг глаз. Я слегка касаюсь ее руки.

– Мам, все нормально?

– Нормально. Ты же знаешь, готовка для меня – всегда стресс. Иди уже к папе.

Папин кабинет – целиком и полностью его владение: наполовину мужицкая берлога, наполовину офис. Всю стену до самого потолка занимают картотечные шкафы. Вдоль второй стены выстроился ряд мониторов на L-образном столе из красного дерева. Над столом развешены фотографии в рамках и хоккейные награды. У третьей стены – газовый камин, два мягких кресла и журнальный столик.

Папа стоит на коленях на деревянном полу и что-то ищет в большой картонной коробке.

– Привет. Что делаешь? – с любопытством спрашиваю я.

– Привет, малыш, – он встает и порывисто обнимает меня. – С Днем благодарения!

Я хлопаю его по спине.

– С Днем благодарения, старик.

– Ты кого назвал старым? Я еще совсем юнец.

– Молодежь даже не знает слово «юнец».

– Ой-ой, – он прижимает руку к сердцу, будто я его ужасно обидел.

– А это что? – я киваю в сторону двух коробок на полу.

– О, у меня кое-что есть для тебя. Помнишь, я говорил, что в прошлом месяце наконец разобрал коробки на чердаке? Так вот парочку я перенес сюда, потому что там оказались всякие крутые штуки, которые я хочу раздать вам с Мэри-Энн. Нечего им пылиться на чердаке.

Он подходит к столу и берет какую-то вещицу, сложенную квадратом. Она черно-красного цвета, но я понимаю, что это, только когда папа ее разворачивает. Это джерси чикагской команды, еще старого образца, до их перехода на новую форму. Ухмыляясь, он поворачивает ее другой стороной. На спине вышито имя «ЛИНДЛИ».

– Да неужели! – восклицаю я. – Это что, джерси «Блэкхокс»[39] с тех времен, когда ты за них играл?

– Ты имеешь в виду – с тех пор, когда я сыграл пять минут в одном матче? – сухо уточняет он.

– Все равно чертовски круто, – я беру у него джерси, поглаживаю края эмблемы. – Это то самое, в котором ты был на первой игре НХЛ?

– Ага. В тот самый вечер, когда закончилась моя карьера.

Он не особенно опечален этим, но я от его прямоты вздрагиваю.

Папа замечает и пожимает плечами.

– Я давным-давно отгоревал по той жизни. И создал кое-что получше, нечто более ощутимое, чем деньги, заработанные хоккеем, то, что можно оставить тебе и твоей сестре.

Я ухмыляюсь.

– Деньги от хоккея можно было бы инвестировать.

– Эй, деньги от недвижимости инвестировать тоже можно.

– Да я просто шучу. Ты правда отдаешь мне его? – я указываю на джерси.

– Да, но сначала его надо повесить в рамочку.

– И ты его подпишешь?

– Непременно.

Глаза у папы сверкают. Схватив серебристый маркер со стола, он царапает на черном фоне джерси свое имя.

Р. Линдли.

У него такой гордый вид, что у меня слезы наворачиваются на глаза. Черт возьми, я даже представить не могу, каково это, когда у тебя вот так крадут мечту. В мгновение ока. Всего одно мгновение – и ее нет.

– Где Диана? – спрашивает папа.

– Наверху с Мэри-Энн.

Папа приобнимает меня, ерошит мне волосы. У меня короткий ежик, так что он, по большому счету, просто трет ладонью мою колючую макушку.

– Я рад, что ты дома. И рад, что ты с Дианой. Она хорошая.

– Я так тоже думаю.

– Рад, что ты образумился.

Я вскидываю бровь.

– Это еще что значит?

– Мы с твоей мамой волновались, что ты можешь снова сойтись с Линси.

– Ого! – я невольно смеюсь. – Она вам и правда не нравилась, да?

– Дело не в том, что она нам не нравилась. Нам не нравилось, что она с тобой. Она тебе не подходила. Слишком серьезная. Чрезмерно амбициозная.

– Мама серьезная и амбициозная, – замечаю я.

– Ага, и подходит мне на сто процентов. Потому что я – спокойный увалень, которому нужна женщина вроде нее. Она меня мотивирует, – папа прислоняется к столу, слегка скрестив руки на груди. – Но ты не такой, как я. Ты шумный и порывистый и чертовски упрямый. Тебе нужен кто-то вроде Дианы, чтобы ставить тебя на место. Линси никогда так не поступала, потому что… – он пожимает плечами. – Ну, я подозреваю, она был так поглощена собой, что не замечала, чем ты занят.

Не буду врать: слышать подобное неприятно. И его слова развеивают всякую иллюзию о том, что Линси им нравилась. Очевидно, они просто научились держать рот на замке.

– Жаль, ты не сказал мне об этом, когда мы с ней встречались, – признаюсь я. – Четыре года, прикинь. Ты мог бы сэкономить мне время.

Папа смеется.

– Ты бы и слушать не стал. Упрямый, помнишь? – он отталкивается от стола. – Ну ладно, пойдем к остальным.

День благодарения – настоящий успех. В этом году гости из других городов к нам не приехали, зато пришли мамины родители, моя тетушка Эшли, несколько кузенов и кузин – и маминых, и папиных. Мы смотрим футбол, едим от живота за ужином, а потом играем в шарады.

День просто идеальный, разве что в какой-то момент родители начинают препираться. После ухода гостей папа хочет пойти прогуляться, но моя сестренка съела столько сладкого, что ее не унять, так что мама предлагает посмотреть кино. Папа начинает настаивать, и в итоге мама уступает, только раздраженно ворчит. Они одеваются и уходят, оставляя нас с Дианой в доме вдвоем.

Я, не теряя времени, хватаю ее за руку.

– Наверх! Сейчас! Перепихнемся по-быстрому!

Мы несемся наверх под неумолкающий смех Дианы. Знаю, у нас есть как минимум тридцать минут, но я на всякий случай прохожу мимо своей спальни и затаскиваю ее в ванную.

– О-о-о, секс в душе? – В зеленых глазах появляется дьявольский блеск.

Я включаю воду погорячее, стаскиваю свитер и бросаю на выложенный плиткой пол.

– Думаю, душ заглушит все твои звуки.

– Мои? Да ты самый шумный мужчина из всех, с кем я была. Ты же постоянно стонешь.

– Тебе нравится, когда я стону тебе в ухо, – самонадеянно заявляю я, расстегивая штаны.

Секунду спустя мои боксеры падают на коврик у ванны, а я встаю под душ. Занавеска до сих пор открыта, но я склоняю голову, наслаждаясь ощущением воды на голой коже.

– Ты идешь?

Диана быстренько раздевается и присоединяется ко мне. Ее попка подпрыгивает, когда она заходит, и я не сдерживаю порыв как следует схватиться за нее. Когда же она прижимается задницей к моему обнаженному торсу, я чувствую, как встает член, как он напрягается рядом с крепкими ягодицами. Я мог бы скользнуть в нее прямо сейчас и оттрахать ее так, что она имя свое забудет. Мои инстинкты буквально умоляют меня об этом. Однако я сопротивляюсь, поскольку в этом случае все закончится через пару минут, а я хочу растянуть удовольствие.

Я начинаю целовать шею Дианы, и, как я и предполагал, шум душа скрывает ее стоны.

– Надо будет провернуть трюк с душем дома. Ради Найла, – говорю я, прокладывая дорожку поцелуев вдоль ее горла.

– Он нас все равно услышит, – бормочет она. – У него слух как у гепарда.

Я останавливаюсь.

– А что, у гепардов правда хороший слух?

– Не знаю. Наверное, лучше, чем у человека. Может, ты уже прекратишь думать о Найле и займешься делом?

Я смеюсь, зарывшись в ее волосы, обнимаю ее со спины, сжимаю грудь. Кожа под моими пальцами такая нежная. Я разворачиваю Диану, потому что хочу не только касаться ее сисек, но и видеть их. Хочу видеть, как в ее глазах горит желание.

– Чего ты ждешь? – шепчет Диана.

Господи, я могу всю ночь на нее пялиться, но, если она хочет, чтобы я взял ее, я счастлив подчиниться. Рукой я касаюсь ее между ног, проверяю, достаточно ли она мокрая. О, она просто течет. Значит, она примет мой член безо всяких проблем.

В душе маловато места, так что я подхватываю ее и вместе с ней выхожу из ванны. Она обвивает меня ногами, и я аккуратно усаживаю ее на тумбу для раковины.

Вода в душе все еще течет, но мне плевать. Ванная наполняется клубами пара. Я едва вижу отражение наших тел в запотевшем зеркале.

Усадив Диану на краешек тумбы, я сжимаю член и хрипло приказываю:

– Умоляй.

Она издает тихий звук отчаяния.

– Дай его мне. Пожалуйста.

Улыбаясь, я толкаюсь вперед, вхожу в нее наполовину. Она стонет, хватается за все, что есть поблизости, ненароком сбивает стаканчик с зубными щетками и бутылку с мылом, и они, звякнув, падают в раковину.

– Жаль, что нет времени помучить тебя подольше, – с сожалением говорю я, поглаживая ее по бедру. – Но раз уж так получилось, придется сделать так, чтобы ты кончила.

Диана смеется, но смех тут же переходит в хрип – я толкаюсь глубже. Снова и снова, пока она не начинает стонать, не сдерживаясь. Каждый раз, когда я тараню ее, ее грудь подпрыгивает, трясется, так что я получаю дополнительный стимул вбиваться сильнее. Хочу увидеть, как они подпрыгивают от каждого моего движения. Я толкаюсь все жестче, все быстрее.

Одну руку я кладу на зеркало – для устойчивости, но стекло влажное, и ладонь соскальзывает, оставляя отпечаток. В образовавшейся полоске я виду наше отражение, так что теперь я смотрю не только на нее, но и на себя: в зеркале прекрасно видно, как я вбиваюсь в нее. Черт, мы обалденно смотримся.

– Жестче, – поскуливает она.

Ее дыхание – неровное и тяжелое – смешивается с паром, заполняющим небольшое пространство. С каждым разом я вколачиваюсь в нее все жестче, впитывая ее горловые стоны – самые сладкие звуки, что мне доводилось слышать.

Я не свожу с нее глаз. С каждым глубоким толчком она ахает, и для меня нет зрелища приятнее.

– Устрой мне оргазм, детка. Мне так хочется.

А я в точности знаю, что ей нужно. Большим пальцем одной руки я ласково потираю ее клитор, другой сжимаю сосок – далеко не так нежно, и Диана кончает. Я и сам уже не могу сдержаться: от подступающего оргазма поджимаются яйца, и меня пронзает ослепительная вспышка наслаждения. Снова и снова я изливаюсь в нутро Дианы, и все ее тело пульсирует вокруг моего члена. Ноги сжимаются у меня за спиной, притягивая ближе.

Мне не сразу удается перевести дух.

– Почему нам так хорошо вместе? – хрипло спрашиваю я.

– Зыбучий член, – бормочет она.

– Зыбучая киска, – поправляю я.

Впрочем, неважно, кто из нас прав. У нас непревзойденная сексуальная жизнь, просто невероятная.

Впервые за долгое время я чувствую полное довольство своей жизнью – всеми ее составляющими. Семьей. Девушкой. Сексом. Выбранной карьерой. Мне будто все удается.

Все, включая хоккей, ведь в субботу мы выигрываем очередной матч. Команде не дали целые выходные на День благодарения – мы придерживаемся расписания, как будто никакого праздника нет. Так что после визита к родным Дианы в Оак-Риджс я возвращаюсь на лед и со щелчком отправляю шайбу в сторону вратаря Коннектикутского университета, а в следующую секунду меня впечатывает в борт их отморозок-защитник.

Вернувшись в раздевалку после такой энергичной игры, я одеваюсь на редкость медленно – после столкновения во втором периоде все еще болит плечо.

– Ты как, нормально? – спрашивает Райдер, заметив, как осторожно я натягиваю худи.

– Все хорошо. Вернусь домой, приложу лед. А потом Диана поцелует синячок, и все пройдет.

Райдер фыркает.

Я хватаю из шкафчика телефон и вижу пугающее количество пропущенных вызовов от мамы.

Меня мгновенно охватывает беспокойство. Один, может, два звонка – еще не повод для волнения. Но она звонила четырежды, хотя знает, что сегодня у меня матч, а значит, я, скорее всего, не смогу перезвонить.

– Эй, давайте встретимся на улице, – говорю я Райдеру с Беккеттом. – Надо маме позвонить.

Я нажимаю на иконку рядом с именем «Мама», и она берет трубку после первого же гудка.

– Привет, – настороженно начинаю я. – Все нормально?

На мгновение в трубке повисает тишина, а потом мама говорит:

– Вообще-то нет.

– Что случилось?

– Шейн… – Голос у мамы дрожит. Она снова медлит, прочищает горло. – Тебе надо приехать домой.

По позвоночнику прокатывается холодок. Мне становится страшно.

– Зачем? Что происходит?

– Твой отец в больнице.