Глава 50. Шантаж

Я молчу на вопрос, какие цветы я люблю. Разве сейчас это так важно? Я не хочу говорить и отвечать на вопросы, которые Макар должен был задать раньше.

— Ладно, — шепчет он и переворачивается на спину, — решила в молчанку поиграть?

— что ты ко мне пристал?

— Потому что могу. И к кому мне еще приставать, как не к своей жене?

Сажусь. Его расцарапанная рожа расплывается в улыбке.

— Отстань от меня.

— Согласен, что я за муж такой, если не знаю, какие цветы любит жена, —закидывает руки за голову. — Даже если она не говорит, я должен догадаться.

— Я тебя не понимаю, — щурюсь я. — Чего ты добиваешься?

— В каком смысле?

— В таком.

— Опять женская шарада, — всматривается в глаза. — Хотя... Я, кажется, понял, чего ты от меня ждешь. После бурной близости на полу, криков на кровати я должен признаться тебе в любви.

Какой же он все-таки негодяй. Самодовольный, бессовестный и бесстыжий мерзавец.

— Тебе бы стоило хотя бы извиниться, — щурюсь я. — Я мать твоего сына, и ты меня загнобил, Макар.

— Вот оно что. Признаться в любви, попросить прощение и пообещать, что больше так не буду?

Во мне нарастает желание придушить его подушкой, а после плюнуть в его посиневшее лицо. Затем облить керосином и сжечь, потому что если бы он подобрал слова, приласкал, то я бы могла поверить в то, что он все осознал.

— А еще поплакать, чтобы ты точно растаяла?

Поджимаю губы и поскрипываю зубами.

— Я рыдал сегодня ночью не из-за того, что я козел и что мне за это стыдно, —приподнимается на локтях. — Я в этот момент думал, какой я несчастный, как мне страшно жить и я эгоистично искал утешения. Другое дело, что я его раньше так отчаянно ни от кого не ждал. И это желание, чтобы меня погладили, обняли и прошептали на ушко что-нибудь приятное, было сильнее физического возбуждения.

Я молчу, и мне совсем не нравятся слова Макара.

— Ты очень недовольна услышанным, да? — он усмехается. — И ты совершенно меня не знаешь, раз думаешь, что я сейчас утоплю тебя в своих сожалениях, громких признания и мольбах меня простить. Давай честно, мое “прости, дорогая".

Что-нибудь изменит?

— Уходи, — отворачиваюсь.

— Нет уж, — голос его становится тихим и серьезным, — раз начали, то давай закончим и выясним отношения.

— Я не хочу.

— Хочешь, но ты ожидаешь от меня не того, чего я могу тебе дать сейчас.

— И что ты мне дашь? — возмущенно оглядываюсь. — самолюбование? Какой ты урод, как этим гордишься и как ни о чем не сожалеешь?

Встает, подходит к зеркалу и приглаживает волосы, придирчиво разглядывая царапины на лице.

— Я рядом с тобой слабый, Уля, — разворачивается ко мне и щурится, — а я не хочу быть слабым.

— Тогда разбежимся и дело с концом, — цежу я сквозь зубы.

— А это уже проблему не решит, — усмехается. — Отойду в сторону, потянет обратно. Я же тебе об этом сказал.

— Да что тебе тогда от меня надо?! — взвизгиваю я.

— мне не нравится, что я рядом с тобой слабый! И не будет мне это нравится! Это зависимость, Уля! Глубокая зависимость, от которой не избавиться! — повышает голос. — И я бы очень хотел воспылать к тебе той любовью, которую ты от меня ждешь. Возвышенной, благородной, светлой и чистой! Но для этой любви надо быть самим таким! Понимаешь?

— Да неужели тебе так сложно сказать, что тебе жаль и что ты исправишься?! —срываюсь на крик.

— Да как ты не поймешь?! — рявкает он на меня. — Я всю жизнь так жил! И у меня есть силы и власть, чтобы заставить тебя быть со мной и терпеть все мое говнище!

И меня вполне может устроить такой вариант! Исправиться? Что поможет мне исправиться?

Встаю и оглядываю его с головы до ног. А он прав. Человека должно что-то заставить измениться, и Макар не может стать принцем на белом коне или в благородного рыцаря, потому что реальная жизнь не сказка, в которой эгоистичный козел внезапно обращается в нечто иное. Белое, красивое и пушистое.

Мой муж — злой, развращенный деньгами и властью мужик. И характер у него —дерьмо. А если бы он был хорошим и положительным человеком, то не смог бы он усидеть на верхушке. Милые и добрые не выдерживают тех игр, что ведутся в большом бизнесе.

— Что ты молчишь? — хрипло спрашивает Макар.

Я вижу, что он хочет вернуться к угрозам, оскорблениям и унижениям, но пока держится. очень старается, аж вены на висках вздулись.

— Мразоте, которая изменяет, обижает милую жену, — касаюсь его щеки и мило улыбаюсь, — не светит порыдать пьяным ей в теплый и мягкий животик. И не услышать этому гондону без стыда и совести, что все будет хорошо.

— Тебе нравится быть слабым, Макар. Всем иногда нравится быть слабым и

беспомощным рядом с тем, кто тебя поймет, не осудит и примет твое отчаяние, —поглаживаю его по щеке. — Обнимет пьяного в сопли посреди ночи и не оттолкнет.

Силой не заставишь проявить сочувствие. Ты хочешь, чтобы я любила тебя, и я люблю вопреки всему, но ты можешь это уничтожить и потерять. Да, ты в силах задавить меня, но в итоге ты не получишь того, на что подсел. На мои мягкие руки, улыбки, шепот, объятия.

— Шантах... — Макар одобрительно хмыкает.

— Он самый. И да, твое прости ни черта не изменит, — поправляю ворот его рубашки, вглядываясь в его глаза. — мое прощение тебе ни к чему, потому что ты достиг своей цели, но вот какой?

— Чтобы ты поняла, какой я.

— И это я могу сказать, — слабо улыбаюсь. — Ты отвратителен. И рядом с таким человеком я сама стану такой же. А, может, еще хуже, ведь я начала с ножа. А чем закончу?

Макар недобро щурится.