Глав 49. Я рядом

— Я выломаю эту дверь — от рыка Макара вибрируют стены.

Как же он прав. Мы больные на всю голову. Макар орет за дверью, угрожает мне, а я чувствую себя живой. Сердце бешено колотится, разгоняя в крови адреналин и волнение. Все эти дни я была никакой, а сейчас дышу полной грудью.

— открывай, дрянь.

Вздрагиваю, когда он бьет кулаком по двери, и разворачиваюсь к ней на носочках:

— То мы рыдаем, то орем в истерике? — рявкаю я. — Если рыдаешь, то слабак, но если орешь, то альфа-самец?

Замолкает, переваривает мои слова, но я слышу, как он тяжело дышит.

— И да! — повышаю голос. — Я — больная идиотка, которая влюбилась в самодура босса! Ходил себе такой весь важный, напыщенный индюк, а зарплату нашему отделу и не думал повышать — перехожу на крик. — Козлина! А скольких ты уволил?!

— Ты сейчас собираешься обсуждать свою зарплату?

— Потому что струсила на полпути? — делаю шаг, заглядывая в его черные глаза.

— Захожу в приемную к твоей сисястой секретарше с надутыми губами, чтобы записаться к тебе на встречу, а затем просто выбегаю, тихо извинившись. И вот оно!

— Что?

— С этого момента мой мозг цепляется за тебя! Я зарплаты повыше хотела! Ясно?!

Я себя днями и ночами настраивала на то, чтобы заявиться к тебе с важным

разговором, затем высматривала тебя, чтобы случайно поймать и поскулить о повышении оклада! И пошло-поехало! Я зарплату хотела, а не замуж за тебя! Вот так. У меня к тебе был изначально меркантильный подход! Я о замужестве не думала!

Макар недоуменно моргает.

— И пока я ходила и по тебе вздыхала, ты свою секретаршу пялил!

— Ты в своем уме?!

— А что? — скалюсь, — рот-то у нее рабочий! И зарплата у нее была повыше моей, раз она ходила вся такая модная краля! Может, ты и сейчас ее на столе имеешь, а?

— Да она уволена давно.

— А что так? Случайно зубами задела, когда отсасывала тебе?!

Брови Макара ползут на лоб от моей грубой пошлости, и пока он не пришел в себя, отступаю и опять захлопываю дверь:

— Урод.

— Открой.

— Я тебе сказала все, что хотела, — щелкаю замком. — А теперь иди сбрось стресс с новой секретаршей.

Я отступаю, гордо встряхнув волосами, что бессмысленно. Макар ведь меня не видит, чтобы восхититься моей надменностью и презрением.

Он выламывает дверь. Без особого грохота, и с одной попытки выворачивает умелым броском тела замок.

— А почему нет? — смеюсь я. — Я же об этом тоже молчала! С этого, сволочь ты такая, все и началось. С моей зарплаты!

— Что ты несешь.

Щелкаю замком, распахиваю дверь:

— Сижу я однажды в архиве, — цежу я сквозь зубы. — Глаза слипаются, режу палец о край бумаги.

— И? — вскидывает бровь.

— И думаю, что жизнь у меня — полное дерьмище! — срываюсь на крик. — И зарплата крошечная! Хочу получать больше! Или хочу перевода в другой отдел!

Надо пойти не к начальнику отдела, а к самому генеральному директору поплакаться, какая я бедная и разнесчастная!

— Ты не приходила!

— Я не пялил секретаршу, — заходит в комнату. — И с новой у меня ничего не было и не будет. Не в моем вкусе.

— Будто это имеет сейчас значение, — зло щурюсь, кода он делает ко мне бесшумный шаг.

— Имеет, раз ты об этом заговорила, — усмехается. — И значит, маленькая испуганная Улиточка сидела в архиве и ревновала?

— Ульяна! — срываюсь на крик и во вспышке гнева, которая сжигает в голове все мысли, кидаюсь на Макара.

— А то я не в курсе.

Перехватывает мои запястья, заводит руки за спину и целует, а я его кусаю с рыком .

Отшатывается и обнажает зубы в кровавой улыбке. Секунда, и мы накидываемся друг на друга, как голодные дикие звери. Я чувствую во рту вкус соленого железа, а в глазах темнеет от гнева, что сплетается с желанием к разъяренному и рычащему мужику.

Он не отступит, не позволит сбежать и не прислушается к просьбам или крикам остановиться. И его безумие перекидывается на меня клокочущей волной.

Валит меня на пол, рвет пижаму, а я, кажется, царапаю его и кусаю, но это не останавливает его, а наоборот подстегивает как и меня. Я чувствую его напряженные мышцы под тонкой рубашкой, задыхаюсь под его шумными и хриплыми выдохами и со стоном принимаю его глубокий толчок.

Это даже не страсть, а какое-то помешательство, в котором мы тонем, захлебываемся. Мы хотим друг друга пожрать, сделать больно и в этом гневе сливаемся в одно целое. От пят до макушки пронзает острая судорога за судорогой, и Макар жадно глотает мои болезненные стоны, вторя моему мычанию рыком.

Через несколько секунд он лежит на спине и тяжело дышит. Я откатываюсь от него, сажусь к нему спиной и шепчу:

— что мы наделали.

— Отдали друг другу супружеский долг, — хрипло отвечает он.

Оглядываюсь. Лицо и шея у него расцарапаны, у края челюсти ближе к уху — след от укуса.

— Ненавижу тебя, — закрываю грудь разорванной пижамой.

— Я не против такой ненависти, — застегивает ширинку и переводит на меня осоловевший взгляд. — Вот какая ты, Уля.

— Уходи немедленно! Видеть тебя не хочу!

— Ты лжешь, — встает и заправляет рубашку в брюки, глядя на меня сверху вниз.

Я сейчас расплачусь от бессилия. К горлу подступает спазм, глаза наливаются болью, и Макар шагает ко мне.

— Не трогай меня! — верещу я, когда он рывком за подмышки поднимает меня на ноги. — Проваливай!

Игнорирует мои попытки отбиться от него слабыми руками, душит в объятиях и тащит к кровати. Я реву, брыкаюсь, а он валится на кровать, увлекая меня за собой.

Матрас мягко пружинит под нашим весом.

— Пусти!

— Нет — прижимает меня к себе.

Закидывает на меня ногу, фиксируя и нижнюю часть тела, и из меня рвутся громкие крики со всхлипами.

— Я рядом, — шепчет Макар, и я срываюсь в дикую истерику с воем, визгами и ручьями слез.

Все, что не было выплакано за все эти страшные и муторные дни, в которых я таки не пережила его измену, страх за его жизнь и одиночество, когда он ушел, наконец вырывается из меня потоком. И я не могу, и не хочу его в себе сдерживать.

Когда крики сходят на хриплые и сиплые вздохи, а я не могу выдавить из себя больше слез, я затихаю в объятиях Макара. Опустошенная .

— отпусти.

— Нет.

— Уходи, — закрываю глаза.

Он никогда так не обнимал меня. И впервые за все наше знакомство и брак я пустила его на темную сторону своей души, в которую я сама не хотела заглядывать. Там больно, холодно и одиноко.

— Теперь ты мне скажешь, какие цветы любишь?