Глава 29

Это длится всего-то какие-то несчастные секунды, но при этом моя картина мира едва заметно смещается в неизвестном направлении, будто под ногами вдруг дрогнула земля. Странное чувство резко ударяет в солнечное сплетение. Без предупреждения, но с такой силой, что я физически ощущаю этот толчок.

Я не могу распознать, что это. Не могу дать этому название, когда смотрю на гладкое лицо Жанель, освещённое тёплым светом люстр. Кажется, будто передо мной стоит совершенно незнакомая женщина, и в то же время — слишком знакомая.

Это ощущение мне не нравится.

Понимание, что я не должен так её разглядывать, неприятно царапает изнутри. Настолько неприятно, что я тут же мысленно одёргиваю себя, возвращая привычный контроль.

— Папа!

Голос Аялы разбивает паузу. Она сияет так ярко, будто ей снова пять и я подарил ей платье принцессы. Я перевожу взгляд на дочь и только после этого позволяю себе сделать шаг вперёд.

— Красавица, — говорю ей.

Аяла расплывается в улыбке.

— Правда?

— Да.

Она смеётся тихо, почти по-детски, и проводит ладонями по камзолу, расшитому цветами. Свет вспыхивает на кристаллах, светлая ткань переливается. И только теперь я снова смотрю на Жанель.

Она уже собрана, снова холодна и безупречно держит дистанцию, будто этих нескольких секунд между нами вовсе не было. Спокойное достоинство, ровная осанка, сдержанный взгляд — за три года она держит и несёт себя, как её мать.

— Здравствуйте, Тамерлан-ага, — произносит ровно.

— Здравствуйте, Жанель.

Снова что-то не то. Что-то непривычное, тревожащее.

Я тут же отвожу взгляд, задерживаясь на платье дочери.

— Должен признать… это самое красивое, что я видел.

Женщина-швея довольно улыбается, поднимаясь с колен.

— Вот и я говорю: королева. У меня всё, можем снимать.

— Спасибо, Роза апа, — кивает Жанель и обращается к Аяле. — Посмотри теперь, как сейчас?

Дочка крутится перед зеркалом, проводит кончиками пальцев по вышивке. То так встанет, то эдак. Сияет от счастья, и я хочу всегда видеть её именно такой: спокойной, любимой, уверенной в том, что мир безопасен.

То, что ей пришлось пережить в детстве, осталось далеко позади. И пусть многие считают меня жестоким человеком за то, что я отобрал её у матери, я никогда не жалел о содеянном. Я сделал всё, чтобы моя дочь больше не плакала по ночам. Я научил её смеяться без страха. И этого мне достаточно.

— С ума сойти. Это очень красиво, — вздыхает Аяла. — Всё ещё лучше, чем на картинке, тётя Жанель.

— Это ещё не окончательный вариант, — улыбнувшись, она поправляет нижнюю часть камзола и сама смотрит в зеркало на плоды своей работы, касаясь пальцами талии Аялы. — Фигура у тебя чудесная, всё сидит прекрасно.

В этот момент в её голосе появляется непривычная мелодичность, и она удивляет меня сильнее, чем должна.

Моя дочь расплывается в счастливой улыбке, и это всё, что мне нужно.

— Пап, ты только не плачь, — посмотрев на меня в отражении, говорит она.

— Я никогда не плачу.

— Это правда, — смеётся она. — Мой папа никогда не кричит и не плачет, но я всегда могу уловить его настроение.

— Никогда не кричит? — Жанель, как я думаю, случайно перехватывает мой взгляд в зеркале и, опешив, замолкает. Единственный раз, когда я кричал при ней, был в доме Касыма. За несколько минут до её выкидыша.

— Никогда. Но он умеет смотреть так, что кровь стынет в жилах.

Жанель опускает глаза и быстро меняет тему.

— Мы чуть подкоротим подол, всё доработаем и позовём тебя на финальную примерку, — сообщает спокойно.

— А такия и саукеле? — Аяла спрашивает про национальный головной убор, который казахские невесты надевают на свадьбы.

— Ещё в работе. Не переживай, мастер отличный.

Аяла кивает и, вздохнув, смотрит на себя. Через месяц я отдам её замуж. И хотя она ещё со студенческих лет самостоятельная, но я всё ещё боюсь, что ей сделают больно.

— Всё, беги переодевайся, — велит Жанель, а дочь беспрекословно её слушает и уходит за высокую стену-перегородку.

Мы с Жанель остаёмся одни. Тишина между нами получается странной. Не неловкой, а скорее тяжёлой, потому что я вторгся на её территорию без спроса.

— Тамерлан-ага, — начинает она, а мне это режет слух.

— Просто Тамерлан.

— Как-то, — осёкшись, опускает глаза и тут же поднимает, — непривычно. Я много лет называла вас дядей.

— «Дядя» меня старит, — усмехаюсь я.

— Нет, что вы…

— Жанель, я зашёл к вам, чтобы поблагодарить за то, что вы делаете для моей Аялы.

— Ну что вы, Тамерлан… — она останавливается вовремя, так и не сказав «ага». — Для меня удовольствие — работать с ней. У вас замечательная дочка.

Я смотрю на неё чуть дольше, чем положено по правилам этикета.

— Как вы съездили в Испанию?

— О, прекрасно. Очень продуктивно. Вы?

— Тоже… продуктивно. Как ваша мама?

— Хорошо, спасибо. Путешествует, — улыбается она. Помню-помню её маму. Холодная, гордая, жёсткая женщина. В последнюю встречу была очень категорична, но всё же была права в своём гневе. Жанель, как мне кажется, мягче — не кремень, а хрупкий бриллиант.

В зал возвращается Аяла. На ней уже обычное платье и туфли. Она подходит ко мне, берёт под руку и кладёт голову на плечо.

— Мы с папой договорились поужинать вместе. Я сказала ему, чтобы ждал меня в машине, но он меня не послушал. Да, пап?

— Я хотел на тебя посмотреть.

— Ой, тётя Жанель, я совсем забыла. Я хотела бы пригласить вас на свой узату.

Жанель не скрывает удивления. Да и я, признаться, тоже. После всего, что произошло между ней и нашей семьёй, я не думаю, что она согласится добровольно оказаться среди Байзаковых.

— Аяла, спасибо, но понимаешь…

Жанель не успевает договорить, потому что дочь перебивает её:

— Тётя Жанель, Аиша ведь будет? И вы, пожалуйста, приходите. Будьте моей гостьей, — Аяла прикладывает руку к груди. — Я бы очень хотела вас видеть.

Жанель переводит взгляд на меня. Знаю, о чём она сейчас думает. Об Анваре, Касыме, Батиме, обо всех наших родственниках, которые тоже там будут. Три года Жанель ни с кем из нас не пересекалась, и так было бы дальше, если бы не моя дочь.