Глава 30

Жанель

Придя утром в салон, замечаю, что девочки скучковались и что-то живо обсуждают. Клиентов пока нет, а я не босс из ада, чтобы разгонять толпу, но мне по-женски любопытно, что за «осеки» (сплетни) они гоняют.

— Девочки! А что у нас за собрание? — встав в дверях, громко спрашиваю.

Они все тут же встрепенулись, отлипли друг от дружки и принялись поправлять свои чёрные платья, а в свадебных салонах консультанты носят именно этот цвет, потому что на его фоне белоснежные или кремовые оттенки платьев выглядят максимально выразительно. Кроме того, наша работа требует постоянного контакта с тяжёлыми тканями и примерками. На чёрной униформе менее заметны пылинки, мелкие ворсинки или пятна.

— Жанель Алихановна, — начинает за всех Малика и протягивает мне телефон, — вот посмотрите.

— Что это? — подхожу к ней и беру мобильный в руки.

— Ваше платье для Самиры Лаик украла Анар Томирис, представляете?

Разглядываю карусель фотографий в соцсети и, к моему большому сожалению, вижу сходство между платьем, созданным для известной певицы, и тем, что выставила Анар. Мы с ней занимаем одну нишу, но никогда не ссорились, а на мероприятиях и показах всегда здороваемся и вместе позируем для фотографий.

— Рукава такие же, воротник, а корсет хоть и другого цвета, но похож на ваш, — продолжает мой ассистент.

— Я вижу, — спокойно отвечаю я.

Да, ситуация неприятная, но что мне теперь делать? Предъявить ей я ничего не могу, потому что мир моды — он такой. Но на карандаш возьму. Интересно, как она мне будет в глаза после этого смотреть?

— Это нечестно и непрофессионально! — говорит одна из моих сотрудниц. — Там уже пишут, что платье как у Самиры Лаик.

— Правда? — уголок губы взмывает вверх в приятном удивлении.

— Да. Да, — кивают девочки.

— Ну вот и всё, — возвращаю мобильный Малике. — Если тебя копируют — значит, ты создаёшь нечто стоящее. Подражание — самая искренняя форма лести. Не помню, кто это сказал, но очень точно. Поэтому не переживайте, девочки. У нас впереди свадьба дочери владельца «Nomad Airlines». Так что мы себя ещё покажем!

Маленькая мотивационная речь действует на девочек сразу же. Раз уж директор спокоен, то и им волноваться не о чем.

До обеда ко мне приезжает Аяла, которой не терпится посмотреть новые платья от Эли Сааб, которые мы получили из Парижа. Работа по созданию её наряда на узату вышла на финишную прямую, и теперь пришло время выбрать ещё один — на большую свадьбу, которую делает сторона жениха.

Аяла приезжает вовремя, и её сразу провожают в шоурум. Она одна, без подруг и матери, что для меня странно, потому что обычно к нам приходят большой компанией: мама, сёстры, тёти, подружки. Но эта девушка всегда сама по себе, а мне неудобно спрашивать почему.

Консультант Эльвира помогает ей надеть первое платье, а я жду её в зале. Аяла выходит из примерочной медленно, придерживая пышную юбку кончиками пальцев.

Пышное платье с открытыми плечами и вырезом в форме сердца сияет в лучах утреннего света, проходящего через панорамные окна, благодаря серебряному бисеру и пайеткам. Пояс на талии работает безупречно: он добавляет скульптурную выразительность и подчёркивает объёмную форму, превращая её силуэт в произведение искусства.

— Потрясающе, — хвалю я искренне, делая шаг навстречу. — Ты выглядишь как королева.

Аяла подходит к зеркалу, поворачивается вполоборота, изучает себя долго, придирчиво. А потом я вижу лёгкое движение бровей, которое выдаёт сомнение.

— Оно очень красивое, тётя Жанель, — признаёт, поглаживая ткань на юбке. — Но я, наверное, хотела бы… не такое пышное.

— Понимаю, — киваю без тени разочарования. У каждой невесты свой образ, и моя задача — помочь ей найти тот самый.

Аяла примеряет ещё два платья. Первое — сдержанное и элегантное, второе — с лёгким акцентом на бёдрах. Оба сидят безупречно, но я вижу — не то. Взгляд Аялы остаётся спокойным, но не загорается.

— Я сейчас, — говорю я, беря в руки айпад с каталогом Эли Сааб.

Листаю страницы. Пышные, очень пышные, с рукавами-фонариками, с длинным шлейфом, с корсетом… Стоп.

Прямое платье.

Оно затесалось между двумя объёмными нарядами, но я замечаю ровные линии, сдержанный вырез, изящную вышивку по краю съёмной юбки. Это то, что нужно.

— Эльвира, — поднимаю голову, — принеси из хранилища платье номер 47-E. То, которое пришло в последней партии.

Пока мы ждём, я подхожу к примерочной и осторожно стучу в дверь.

— Аяла, можно войти?

— Да, конечно.

Она стоит перед зеркалом в белоснежном халате. И в её глазах я вижу усталость, которую невесты обычно скрывают за улыбками.

— Я хочу показать тебе один наряд, — предупреждаю, взяв её за руки. — Он не кричащий, не пышный, но в нём есть душа. Мне кажется, он отвечает всем твоим требованиям.

— Спасибо, тётя Жанель, — робко улыбается Аяла. — Мне с вами почему-то очень спокойно и легко. Будто мы уже давно друг друга знаем.

— Но ведь так и есть. Мы знакомы не первый год, Аяла. Я помню тебя ещё девочкой.

— Нет, — качает она головой, и её лицо становится серьёзным. — Я не об этом. Мы никогда не были с вами близки. Но сейчас… сейчас мне очень нравится с вами общаться.

— Спасибо тебе, — отвечаю я. — Ты выросла прекрасной девушкой. Твой папа может тобой гордиться.

В этот момент в дверь стучат, и Эльвира вносит платье, аккуратно упакованное в защитный чехол. Я выхожу и жду её на диванчике в зале.

Через несколько минут она выходит, и я сразу вижу, что на этот раз у нас стопроцентное попадание.

Платье из микадо с квадратным вырезом сидит на ней как влитое. Тонкая вышивка из бисера — цветы, стебли, объёмные лепестки из органзы — оживает при каждом движении, будто ветер колышет живой сад. Съёмная верхняя юбка с вышивкой по краю выглядит изящно, не перегружая силуэт.

Образ получается спокойным, утончённым, не кричащим, но запоминающимся.

Аяла подходит к зеркалу, и сейчас её глаза наконец сияют. Она проводит ладонью по юбке и поглаживает вышивку.

— Да. Это то, что мне нужно. То, что я хотела. Потрясающе.

— Это твоё платье.

После примерки Аяла приглашает меня на обед. Время как раз подходящее, поэтому мы идём в ресторан неподалёку от салона.

Разговор течёт легко: о платьях, о деталях образа, о том, какие туфли и аксессуары лучше подойдут на «кыз узату», а какие — на «беташар». Она с блеском в глазах рассказывает о своём женихе с красивым именем Альмир. Оказывается, они учились в одном университете в Лондоне, только он на два года старше. Поначалу просто дружили, часто собирались вместе с другими ребятами как земляки, а потом разлетелись кто куда. Год назад они случайно встретились на родине, снова стали общаться, и в итоге дружба переросла в любовь.

— Это очень хорошо! — говорю, как эксперт. — Как говорила героиня фильма «Москва слезам не верит»: «Любовь любовью, а человека нужно узнать».

Конечно, я же сама влюбилась в картинку: в красивого, весёлого, обаятельного мажора. Я была чуть младше Аялы, и мои чувства были яркими, сильными, вспыхнувшими, как самая большая звезда на небосклоне.

— Как интересно, — хихикает она. — Папа мне сейчас тоже так говорит.

Ах, дорогая, твой папа… Твой папа сыграл не последнюю роль и в моей судьбе.

Я замечаю, как её телефон вибрирует снова и снова. Сначала она отмахивается, потом бросает взгляд на экран и хмурится. Брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую линию.

— Всё в порядке? — осторожно спрашиваю я.

Аяла поднимает на меня глаза и несколько секунд думает, стоит ли мне говорить.

— Это моя мама, — признаётся она. — Она узнала, что я выхожу замуж. Хочет приехать на свадьбу.

Я молчу, ожидая продолжения, потому что в голосе Аялы нет радости.

— Но есть одно «но», я так понимаю?

Аяла откладывает телефон и задумчиво смотрит в окно.

— Она давно живёт за границей. В Греции, — она переводит взгляд на меня. — Папа щедро заплатил ей, чтобы она отдала меня и уехала. Там она вышла замуж. Мы виделись пару раз, когда я училась в Лондоне. Но мы с ней не близки.

Она произносит эти слова так, будто говорит о погоде. Но я вижу, как побелели её пальцы, сжимающие стакан с лимонадом.

— Прости, — произношу осторожно. — Я понимаю, это не моё дело. Но что случилось? Почему ты не росла с мамой?

— Были причины…

— Аяла, — мягко произношу я. — Всё хорошо, я не настаиваю. Но в семье никогда не обсуждалась личная жизнь твоего отца и твоя, поэтому я не в курсе.

— Да, эта тема в семье до сих пор табу, — отзывается она. — Папа так решил… ради меня.

Аяла делает глубокий вдох, смотрит на свой салат и снова на меня. Она молчит уже почти минуту, и я начинаю думать, не перегнула ли палку своим вопросом.

— Моя мама очень красивая женщина, — произносит она медленно, будто вытаскивает каждое слово из глубины души. — У меня нет вопросов, почему папа влюбился в неё и женился. И поначалу всё было хорошо. Но проблема в том, что у неё были кое-какие проблемы и не было материнского инстинкта. Меня она не сильно хотела.

Её голос вдруг дрогнул, но она продолжила:

— Нет, она потом, конечно, говорила, что у неё была затяжная послеродовая депрессия. Двадцать лет назад об этом только начали говорить. Может, это и правда.

— Она что-то делала? — спрашиваю я шёпотом.

Аяла молча кивает.

— Она била меня, — признаётся неожиданно спокойно. — Не так, как можно обычно шлёпнуть по попе. Она била сильно, но так, чтобы следов не осталось. И чтобы папа не видел. Потом она говорила, что мы играем и это наш секрет. Чтобы я папе не говорила.

— Аяла, как же так? — вздыхаю я.

— У меня в детстве была маленькая проблемка… Недержание. Мама злилась, когда я, — говорит тише, — мочилась. Однажды она в наказание поволокла меня в ванную, включила очень горячую воду и поставила мои ладошки под кран.

Сердце болезненно сжалось. Ну не может быть настолько жестока к своей дочери.

— Я тогда обожгла пальцы, — говорит Аяла, глядя на свои ладони, будто до сих пор видит те ожоги. — А папе она плакалась, что недоглядела и я сама открыла кран. Я помню этот момент особенно отчётливо. А многое не помню.

Приложив пальцы к губам, боюсь сейчас что-то сказать. Так вот почему Тамерлан-ага отсудил дочь. Вот почему заплатил той женщине, чтобы она исчезла.

— А потом твой папа узнал?

Аяла кивает.

— Он пришёл как-то домой пораньше. Мама его не ждала. И в комнате она снова меня била ремнём, а я плакала. Мне ведь было четыре. А мама кричала, — голос Аялы ломается окончательно. — Я помню только: «Тварь. Я тебя никогда не хотела».

— Боже мой, — выдыхаю я. — Боже мой, Аяла…

— Потом я помню, как папа с мамой сильно ругались, — продолжает она уже тише. — И папа меня забрал куда-то. Потом у меня были няни, частные школы, Лондон. А её я почти не видела.

— Ты говорила с ней, почему она так тогда поступила?

— Да, конечно, мне было интересно узнать. И я прорабатывала эту травму с психологом. У мамы, как выяснилось, было тяжёлое детство, и её тоже били. Она не говорила об этом папе, когда они познакомились. Мама из бедной семьи, а познакомились они на открытии автосалона, где мама была моделью. Она ещё его очень ревновала, как она мне сама сказала.

— Она извинилась перед тобой?

— Да… да, мы поговорили. Она очень раскаивается, но проблема в том, что я, к сожалению, не чувствую с ней душевной связи.

Телефон снова вибрирует на столе, и мы обе смотрим на него.

— Мама хочет приехать на мою свадьбу, — усмехается Аяла горько. — Сказать, как она меня любит. А я не знаю, что делать. И я ещё не говорила папе.

— Поговори с ним, — предлагаю мягко. — Я плохо знаю твоего отца, но мне кажется, он найдёт выход.

— Папа о ней слышать не хочет…

— А ты бы хотела, чтобы она приехала?

— Я сама не знаю, — пожимает плечами. — Но она ведь моя мама…

Тяну руку через стол и сжимаю её тонкие, длинные пальцы.

— И всё-таки поговори с отцом. Иногда мы зря боимся открыться, а в итоге оказывается, что все страхи — только в нашей голове.

Аяла легонько улыбается и задумывается над моими словами. А мне всё ещё так удивительно, что она открылась именно мне. Быть может, потому что она понимает, что я тоже несу в душе боль и груз прошлого.