Глава 33

Жанель

— Осторожно, рукав.

Придерживаю тяжёлую ткань, пока Эльвира помогает Аяле просунуть ладонь в длинный, струящийся рукав. Атлас мягко скользит по коже, переливается на солнце, которым залита вся комната.

На несколько секунд в спальне становится очень тихо. Слышен только шелест ткани, лёгкий звон серебряных подвесок на такии и взволнованное дыхание самой Аялы.

Я поднимаю взгляд на девушку и с чувством выполненного долга, с восторгом смотрю на платье.

Цвет топлёного молока оказался именно таким, как она хотела. Кажется, будто ткань впитала в себя свет раннего утра. Этот оттенок удивительно подходит её коже, глазам и мягким чертам лица.

Я долго думала над дизайном и поняла, что Аяла, в которой смешалось несколько кровей, должна напоминать ханскую дочь со старых фотографий, где женщины смотрят прямо в объектив спокойно и гордо, потому что знают цену своему имени.

Длинные рукава спадают вниз, словно крылья белой птицы. А шлейф оставляет ощущение дороги, по которой она пойдёт в новую жизнь.

Вышивальщица постаралась на славу. Цветы расцвели прямо на ткани. Тонкие стебли, маленькие полевые бутоны, красные, голубые, золотистые вкрапления. Мне хотелось, чтобы стебли повторяли национальный орнамент и символизировали весну и цветущий сад.

— Шикарно, — с придыханием произносит Эльвира, поправляя вышитый пояс. — Этот цвет будто для тебя создан.

Аяла ничего не отвечает сразу. Только смотрит на своё отражение широко открытыми глазами, словно до конца не верит, что видит себя такой. Обожаю этот момент в нашей работе, когда невеста преображается и чувствует себя принцессой. Нет, королевой.

— Уау! Какая ты красивая, Аяла! — восторженно произносит моя Аиша, пока подружки невесты снимают её на телефоны.

— Спасибо, — Аяла, кажется, всё ещё не может прийти в себя, хотя у нас уже была финальная примерка. Но дело, скорее всего, в том, что через несколько часов жених заберёт её у отца.

Подойдя ближе, аккуратно расправляю ткань на юбке. Цветочная вышивка тянется вверх по корсажу — тонкие стебли, маленькие красные и голубые бутоны, будто весенний сад расцвёл прямо на шёлке.

— Не туго? — спрашиваю я.

— Нет, идеально, — шепчет Аяла.

Эльвира поправляет шлейф, а я беру такию обеими руками. Вышивка на ней такая же, как на платье и саукеле, которую Аяле наденут во время обряда «Ак жол», то есть прощания с отчим домом.

Аяла инстинктивно выпрямляет спину, когда я подхожу к ней.

— Готова? — тихо спрашиваю я.

Она делает глубокий вдох и слегка наклоняется. Я опускаю тюбетейку ей на голову, после чего стилист закрепляет её невидимками.

Я оставляю Аялу с подругами, которые окружили её плотным кольцом, ахают, поправляют фату, снимают на телефоны. Сейчас будет фотосессия, и Аяла попросила Аишу остаться. Моя девочка светится от счастья — это её первая свадьба, и ей всё интересно.

Мы с Эльвирой спускаемся вниз, и она вскользь говорит, что такси уже подъезжает.

— Хорошо. Ты потом скинь мне чеки, я оплачу дорогу туда и обратно.

— Жанель Алихановна, не нужно.

— Нужно, не спорь, — мягко перебиваю я. — Ты проделала огромную работу. Ты молодец.

— Спасибо, Жанель Алихановна.

Улыбнувшись ей и коснувшись пальцами гладких перил, я гляжу вниз, и что-то вдруг шевельнулось в сердце. Тамерлан-ага стоит посреди гостиной и говорит по телефону. В ту секунду, как мы достигаем середины лестницы, он поднимает глаза, и выражение его лица вмиг меняется, сделавшись внимательным, заострённым.

От этого взгляда внутри становится беспокойно. Не страшно, но тревожно, потому что он снова смотрит на меня не так, как прежде. А я мало того что это понимаю, ещё и не в силах сейчас отвести взор.

Оказавшись в гостиной, я замечаю, что накрыт низкий стеклянный столик: расставлены тарелки с печеньем, конфетами, фруктами, мясной и сырной нарезкой. Эльвира обращается к Тамерлану, благодарит за гостеприимство и прощается.

— Вам спасибо, — отвечает он коротко. — Рабига вас проводит.

Тамерлан зовёт свою домработницу, которая быстро прибегает, суетится, добродушно улыбается и передаёт Эльвире красочный бумажный пакет. Говорит, подарок и «саркыт». По казахскому обычаю хозяева дома или праздника заворачивают гостям с собой угощения.

Никто не останется голодным, пока есть подобные татешки. В такие моменты особенно остро чувствуешь тепло дома. Не роскошь, не размеры гостиной, не дорогую мебель, а простую заботу, впитанную с детства: накормить, собрать в дорогу, не отпустить с пустыми руками.

Эльвира смущённо отказывается, но женщина заставляет её взять гостинцы и провожает до двери. Мы с Тамерланом-ага остаёмся одни, и первые несколько секунд между нами повисает неловкая пауза, которую я пытаюсь разрядить словами:

— Там фотосессия, девочки скоро спустятся.

— Хорошо, — благодарно кивает он, высовывает правую руку из кармана, расстёгивает пуговицу на смокинге, который, надо признать, ему идет. — Спасибо вам, Жанель.

— Ну что вы, Тамерлан-ага, это моя работа.

— Мы с вами разве не договорились? Вы можете называть меня Тамерлан.

— Простите, — уголки губ едва дрогнули в улыбке. — Я ещё не привыкла.

— Ничего страшного, — спокойно отвечает он. — Привыкнете.

Последняя фраза звучит двусмысленно. Возможно, мне только кажется? Я отвожу глаза первой и делаю вид, что поправляю браслет на запястье.

— Присаживайтесь, — он жестом указывает на диван рядом со столиком, а сам садится напротив.

В комнату возвращается его помощница, добродушно улыбается мне и спрашивает, налить ли чай с молоком или без.

— Без, пожалуйста, — в ответ я тоже улыбаюсь и невольно перевожу взгляд на хозяина дома, который выглядит довольным и спокойным на своей территории.

Он кладёт руку на подлокотник и ждёт, пока я не сделаю первый глоток. Как эстет и большой любитель посуды, я подмечаю, какой красивый у него сервиз. Тамерлан, конечно, в этом не разбирается, но этот фарфор чудо как хорош — такой гладкий, невесомый, хрупкий. Надо потом поискать такой же.

— Угощайтесь, — прерывает мои думы хозяин, и я, очнувшись, тянусь за виноградинкой. С утра у меня во рту ни росинки не было, потому что нужно было подготовиться самой и подготовить Аишу.

— Какой вкусный виноград...

— Вы любите?

— Да, из всех фруктов больше всего я люблю виноград.

— Интересно, — усмехнувшись, он ставит чашку на блюдце и кладёт ногу на ногу.

На губах играет вежливая улыбка. Очень сдержанная, короткая, редкая. Появляется на лице только для избранных.

Если бы мне три года назад кто-то сказал, что я буду сидеть в доме дяди Тамерлана, пить с ним чай и вести светскую беседу о фруктах, я бы посмеялась и покрутила пальцем у виска. Но вот мы здесь, лицом к лицу, и неожиданно я больше не чувствую себя скованной в его присутствии. Наоборот. Меня пугает, насколько естественным вдруг становится это молчание между нами.

— Аяла очень волнуется, — снова возвращаюсь к его дочери. — Хотя старается держаться.

— Она всегда так, — тон меняется. — С детства. Если боится — вытягивается в струну.

— Да, точно, так и есть.

На несколько секунд снова становится тихо. В гостиной работает кондиционер, и по коже пробегают мурашки.

— Платье очень красивое. Вы проделали большую работу.

— Спасибо.

— Это правда.

Я поднимаю взгляд и тут же жалею об этом, потому что он смотрит прямо на меня. Сердце стремительно толкается о рёбра.

— Для Аялы это важно, — тихо отвечаю я. — Каждая девушка мечтает почувствовать себя особенной в такой день.

— А вы умеете это делать.

Я незаметно выдыхаю и сильнее сжимаю в ладони чашку. Боже, она такая лёгкая, что я, кажется, могу её разбить.

— Жанель, я хочу быть с вами честен, — начинает он и останавливается, чтобы убедиться, что полностью завладел моим вниманием. — Сегодня, когда я выдаю замуж единственную дочь, я хочу лишь одного: чтобы она была счастлива... Чтобы её муж любил и уважал её, а другая семья не мешала им строить свою жизнь.

— Тамерлан... — начинаю осторожно и тут же запинаюсь на имени.

Опасный разговор, который лучше не начинать. Но в его голосе сейчас нет привычной холодной вежливости и отстранённости, только решимость и, кажется, сожаление.

— Послушайте, Жанель. В своё время я очень ошибся. Я не буду говорить вам о своих мотивах, вы и так всё знаете. Но, — он на пару секунд останавливается и пристально глядит мне в глаза. В один миг этот взгляд проникает внутрь, и на самом дне души пробуждается что-то необъяснимое. — Но я прошу вас простить меня за то, что я так поступил с вами в прошлом.

Он замолкает в ожидании ответа. Понимаю, как ему, наверное, тяжело говорить о чувствах. Такие мужчины не просят прощения. Им проще молчать, закрываться, делать вид, что прошлого не существует. И потому сейчас каждое его слово звучит особенно весомо.

— Я вас давно простила, Тамерлан, — произношу спокойно. — Я не держу на вас зла, — а про себя добавляю: «уже не держу». — Выйти замуж за Анвара было моим собственным выбором.

В тот момент, когда он хочет ответить, на втором этаже начинается суматоха. Аиша сбегает вниз по лестнице и восторженно восклицает:

— Аяла спускается!

И действительно, следом за моей девочкой на лестнице появляется фотограф. Он бесконечно щёлкает, меняет ракурс, ловко жонглируя аппаратом.

Аяла словно лебёдушка плывёт по холлу второго этажа и медленно спускается по лестнице. Тамерлан поднимается с дивана и смотрит наверх. Я слежу за его реакцией, и она превосходит все мои ожидания. В его глазах так много любви и нежности, которых я не видела прежде. Этот сильный, жёсткий мужчина вдруг смотрит на дочь так открыто и беззащитно, что у меня внутри всё переворачивается.

Как бы я хотела, чтобы и на мою девочку так же смотрел её отец, несмотря на то, что наши с ним отношения безвозвратно испорчены. Чтобы хотя бы раз в жизни она почувствовала себя для него самым важным человеком на свете.

И стоит мне подумать об этом, как я вспоминаю, что сегодня вечером я увижу его впервые за долгое время.