Глава 32

Суматоха в доме началась с десяти утра. К нам стекаются подруги дочери, стилисты, визажисты, фотографы, повсюду слышны голоса и смех. Домработница Рабига стряпает на кухне и, пожалев меня, приносит в кабинет чашечку кофе. Я сегодня, как медведь, прячусь в своей берлоге в конце длинного коридора, где мне ничего не слышно.

Кофе давно выпит, чашка остыла, но я не зову её снова — она и так на кухне крутится как белка в колесе.

Встав с кресла и немного размявшись, подворачиваю рукава рубашки, забираю со столика пустую чашку на блюдце и выхожу в коридор. На первом этаже сладко пахнет цветами, со второго доносятся чужие голоса. Дом сегодня живёт отдельной жизнью — шумной, праздничной, наполненной женскими разговорами и шелестом платьев.

— Тамерлан Султанович, вы зачем? — всплескивает руками Рабига, когда я ставлю посуду в раковину. — Я бы сама убрала.

— Ничего, — отвечаю я спокойно. — Вы и так заняты.

Она улыбается и, надев варежки, открывает духовку, из которой вырывается горячий пар и сумасшедший запах её фирменного вишнёвого пирога. Его аромат моментально растекается по кухне, смешиваясь с запахом теста, ванили и кофе.

В дверь звонят, и Рабига, спохватившись, ставит керамическую форму на столешницу.

— Я сам открою, не отвлекайтесь!

Площадь у меня большая, и, пока дохожу, звонят ещё один раз. Повернув замок, открываю и тут же врезаюсь во взгляд чёрных глаз, обрамлённых густыми ресницами.

— Ата! — Аиша сходу обнимает и целует меня в щёку. Она называет меня так же, как своего деда, потому что для неё мы все — старики одного возраста.

— Аиша, дочка, — поцеловав её в ответ, перевожу взгляд на её мать.

— Здравствуйте, Тамерлан-ага. Поздравляем вас!

— Спасибо, Жанель. Проходите.

Жанель и Аиша разуваются, проходят в гостиную, а я следую за ними. Она озирается, разглядывая интерьер, и замечает:

— У вас очень красиво, Тамерлан-ага.

Жанель не изменяет себе: сдержанная, спокойная, как всегда сохраняющая дистанцию. Даже голос у неё спокойный, ровный, без лишних эмоций.

— И в этом нет моей заслуги, — признаюсь честно, а она поднимает голову и изучает люстру, на которую я вообще не обращаю внимания. Дизайнер купил, электрик установил.

— О, это же Лейла Кулжан, — удивляется она, переведя взгляд на большую картину на стене.

— Да, — киваю, неожиданно испытывая удовлетворение от того, что она знает художницу и вообще замечает подобные вещи. — Мы спонсировали её выставку два года назад, и тогда мне понравилась именно эта работа.

— Аиша, подойди, посмотри, как интересно, — она подозвала дочь и взяла её за руку. — Как хорошо она работает с цветом и движением. Правда здорово?

— Мааам, — девочка явно не разделяет восторга матери.

А вот я согласен с Жанель, потому что вижу то же самое. Только смотрю сейчас не на полотно, а на неё. Невольно смотрю, не в силах отвести взгляд, видя ее внутренний свет.

Вновь со мною что-то происходит. Пугающее, странное…

Что-то, что я уже давно исключил из своей жизни.

На Жанель чёрное, строгое платье, что обтекает фигуру без единой лишней детали. Светлая асимметричная линия открывает плечо и шею, подчёркивая гладкую кожу, тонкие ключицы, длинную линию рук.

Её волосы мягко уложены и собраны на затылке, в ушах поблёскивают серьги. И её точёный профиль внезапно кажется мне близким и опасным одновременно.

Я замечаю тонкую жилку под кожей, задерживаюсь на изгибе шеи и спускаюсь к открытому плечу.

Боюсь: одно неверное, неосторожное движение, слово или взгляд — и я круто сверну не туда, сойду с правильного пути, утратив привычный контроль.

Она поворачивает голову и ловит мой взор. Брови слегка вздрогнули в смущении, но она ничего не говорит, а через секунду за спиной раздаётся голос Рабиги:

— Ой, здравствуйте! Может, чай, кофе, воду? — предлагает она, подойдя к Жанель.

— Нет-нет, спасибо. Нам бы к невесте, — Жанель вежливо улыбается.

— Это на второй этаж, — Рабига поднимает руку, и моя гостья следит за направлением и смотрит вверх. Ресницы взмывают, а внутри меня спавший десятилетиями вулкан вдруг медленно и тяжело начинает просыпаться.

Жанель благодарно кивает Рабиге и мягко касается плеча дочери:

— Пойдём, Аиша.

Девочка тут же убегает вперёд, Жанель поднимается медленнее, придерживая пальцами ткань платья.

Стиснув зубы, провожаю её взглядом до тех пор, пока обе не скрываются на втором этаже. И только после этого медленно выдыхаю.

Что со мной происходит?

Нервное напряжение стягивает плечи. Настолько нелепое и неуместное, что становится неприятно от самого себя. Мне пятьдесят один год, у меня взрослая дочь выходит замуж, а я стою посреди собственной гостиной и думаю о женщине, на которую раньше смотрел совершенно спокойно.

Именно спокойно.

Я всегда считал Жанель красивой. Когда мы познакомились, мне было тридцать четыре, ей — двадцать один. Я — один из тех, кто стоял за её браком с Анваром, кто первым разглядел её чувства к нему, кто срежиссировал всё так, чтобы она вошла в нашу семью. Оттого я чувствовал вину все эти годы. Оттого поддержал её, когда она решила развестись. Три года она смотрела на меня с нескрываемым раздражением и злостью, сейчас, кажется, всё улеглось.

У неё, но не у меня.

Желание искупить вину и желание любоваться женщиной, чувствуя при этом, как внутри рушатся столбы твоей железной выдержки, — вещи разные.

Провожу ладонью по затылку и резко отворачиваюсь.

Нет-нет. Нужно просто привести голову в порядок.

Поднявшись к себе, захожу в спальню, на ходу расстёгивая пуговицы рубашки. Бросив её, брюки и боксёры на кресло, захожу в ванную и сразу включаю душ на полную мощность.

Прохладная вода ударяет по плечам и стекает вниз по телу. Я пытаюсь мысленно встряхнуть самого себя и переключиться. Вспомнить, кто я и сколько всего видел в жизни. Женщины никогда не были для меня проблемой и со времён влюблённости в бывшую жену не выбивали почву из-под ног одним взглядом. А она была необычайно красива. Но наши ссоры, её патологическая ревность и жестокость к дочери разрушили это чувство до основания.

Вода продолжает шуметь, я добавляю больше горячей и стараюсь заглушить внутреннее напряжение, которое разрастается всё сильнее.