Глава 2

Юля

Решение сесть за руль было опрометчивым. А если не деликатничать: глупым.

Промчав несколько кварталов, я зарулила в неизвестный мне двор, заглушила мотор, уперлась лбом в руль и попыталась подышать.

На то, чтобы убедить себя же, что немного успокоилась, ушло почти полчаса.

Я полчаса мучила своего еще не родившегося ребенка собственным ускоренным сердцебиением.

И все из-за него!

У меня была куча планов на этот день. У меня наконец-то появились эти чертовы планы. Но вместо того, чтобы ими заниматься, я несусь в квартиру, ставшую для меня принудительным домом.

Слишком громко хлопаю дверью машины, ругаю себя за это, но контролировать не могу ни эмоционально, ни физически.

Прикладываю магнитную карту к считывателю у лифта и жду, пока кабина поднимет меня прямиком в квартиру.

С легкой руки Вячеслава Евгеньевича Тарнавского я обрела кучу благ, о которых и мечтать-то не могла.

Семья мужа подарила мне первую в жизни, и сразу ужасно дорогую, машину вместе с правами. Цвет выбирал лично Аркадий Власов. Под мои глаза. Чтобы Юленька наконец-то заулыбалась.

Мы с Ильей живем в пентхаусе в центре города. Раньше мне всегда было интересно, кто эти люди, которые могут позволить себе такую роскошь. Оказалось, это я. Только со счастьем это никак не коррелируется.

Я получила доступ к крохам богатства Власовых. И те самые крохи кажутся мне пугающе безграничными. А еще совсем не нужными. Лишними.

Вместо кольца, которое в машине на палец надел мне Слава, зовя замуж, сейчас его трижды оплетает усыпанная бриллиантами змея от Булгари. Такого нет и в ближайшие года не будет ни у одной моей знакомой из жизни, которую я жила совсем недавно. Но для меня эта змея символизирует не богатство и вседозволенность, а собственную ничтожность.

Он распорядился мной, как вещью. Сначала убедился, что я готова для него на всё. А потом отдал в крайне заботливые руки. Спасибо. Но…

Я выхожу из лифта и сходу понимаю, что дома не одна.

Первая моя реакция — всплеск раздражения. Через секунду я испытываю за него стыд. Дальше — слышу доносящуюся из гостиной классическую музыку и убеждаюсь, что Илья дома.

Он ее любит. Еще он любит вставать в шесть утра. Активный отдых, который ему почти всегда недоступен. Своих лондонских друзей, с которыми сейчас они на связи только через звонки и видео. Карамелизированную морковку и полусырую брокколи. Креветки ла гамба роха. Подаренную на двадцатилетие родителями маленькую яхту, стоящую на Лазурке, и много читать.

За эти четыре месяца мы кое-что друг о друге узнали. Несомненно, стали ближе. Но… И для меня, и для Ильи — это навязанный брак. Настоящим он не стал. И не станет.

Сначала я думала пронестись мимо гостиной и закрыться в своей спальне. Попытаться успокоиться. Принять душ. Лечь поспать. Каким-то образом отвлечься от догнавшей вдруг реальности, в которой Тарнавский снова рядом. Но на полпути мое решение меняется.

Меня и саму от этой изменчивости мутит, но ничего не могу с собой сделать.

Нервы ни к черту. Беременность сделала из меня куда менее сдержанного и логичного человека. Иногда убиться головой о стенку хочется, но потом я вспоминаю, что у меня будет ребенок. А потом вспоминаю, что она может родиться и сразу…

Даже мысленно договорить это не выходит. Руки дрожат.

Я вхожу в огромную гостиную и через всю комнату каблуками отстукиваю нарочно не в такт с музыкой маршрут к совмещенной с ней кухней.

Мы тут не готовим. У нас есть для этого специальный человек. Нам закупают и привозят продукты. Убирают за нас. Если нужно — нам всегда готовы предоставить водителя. Все до сих пор ждут, когда мы воспользуемся подаренным сертификатом без дат на поездку в свадебное путешествие на Мальдивы. Но я им пользоваться не планирую. И даже не против, если Илья сделает это без меня.

Движусь нервно. Возможно, дергано.

Чувствую на себе провожающий взгляд. Набираю воду из-под крана и жадно пью. Сушит ужасно. Душит ужасно. Трогаю горло, потому что по ощущениям — на нем удавка. Холодная вода остужает немного изнутри. Только вряд ли надолго.

Ставлю стакан со стуком. Смотрю перед собой и пытаюсь отдышаться.

— Все нормально? — Вопрос мужа звучит осторожно. И как бы я ни сопротивлялась, умом-то понимаю, что Илья — хороший человек. Что ему меня навязали так же, но он умудряется при этом держать себя в руках куда лучше. А я… Всё же не вывожу.

Отталкиваюсь и, развернувшись, пускаю стрелы из глаз в него.

— Ты знаешь, что он вернулся?

Спросив с явным обвинением, смотрю в лицо внимательно. Илья хмурит светлые брови. Тянется ко лбу и трет его.

Знает, конечно.

Все всё знают. Кроме меня. Всегда.

— Дядя говорил, что вроде бы все нормализовалось. Я не особо слушал.

Фыркаю.

— Почему же не слушал? Или слушал, но мне, как всегда, сказать ничего нельзя?

Илья хмурится сильнее. Я вижу, что немного злится. Он очень спокойный человек, но я умею вывести. Даже не знаю, зачем и за что. Он-то мне ничего не должен. Он такой же заложник…

— Что ты хочешь услышать, Юля? — Илья спрашивает и встает.

Вопреки логике, не уходит, потому что не обязан слушать мои истерики, а наоборот приближается. Упирается руками в стол-остров и смотрит на меня.

— Вернулся. С Власовым на контакте. Со мной — нет.

Сглатываю горькое: и со мной нет.

Возможно, эта горечь читается в глазах. Илья вздыхает и смягчается.

— Где встретились?

И я смягчаюсь.

— В университете. Он сказал, что… Неважно.

Даже повторить не могу. Я правда не могу заставить себя ему верить. Нельзя быть настолько отчаянной. Жалею, что завела разговор. Мне все же лучше полежать. Помолчать. Пережить.

Хочу обойти мужа, но он не дает. Перехватывает за руку. Придерживает.

Оглядываюсь.

— Если ты захочешь развестись — скажи. Ты знаешь, я был против…

Знаю. Горечь снова топит. Сжимаю губы и киваю.

Его жизненная философия (плыть по течению) кажется иногда чертовски умной, а иногда бесит до колик.

Меня затянули в этот брак обманом. Он согласился по привычке на все соглашаться с дядей в обмен на блага.

Мы одинаково друг другу не нужны. Одинаково вздохнули бы облегченно, разведясь. Только сейчас я развестись не хочу. Да и нам никто не даст.

— Я тоже была против…

Хотела бы звучать гордо, но по факту выходит жалко. Голос немного даже надламывается. На глаза наворачиваются слезы.

Ну всё. Приплыли.

Илья вздыхает и тянет меня на себя.

Обнимает. Я утыкаюсь в его грудь и постыдно всхлипываю.

Сминаю ткань футболки на спине. Жмурюсь. Чувствую себя очень одинокой. Разбитой. Жалкой.

— Про ребенка не сказала? — Его вопрос трезвит хлеще пощечины.

Я тут же отталкиваю и делаю шаг назад. Указываю на него пальцем и шиплю предупреждающе:

— Если ты скажешь хотя бы кому-то… Если это дойдет до него… Илья, я обещаю, я буду до последнего утверждать, что это твой ребенок. Что ты меня изнасиловал в первую брачную ночь и я залетела. Понял? Они тебя убьют. И Тарнавский. И Власов. Только попробуй…

Я угрожаю, прекрасно осознавая, как ужасно звучу. И что реально именно так и сделаю. Своего ребенка я буду защищать любыми средствами. И ото всех.

Илья смотрит на меня долго, потом качает головой и вздыхает.

— Ты бы знала, как все это меня заебало…

Тянет за руку назад. Я только что угрожала, а сейчас снова даю себя обнять. Бьюсь лбом о мужскую грудь и шепчу:

— Прости. Но не смей.

— Я не скажу, Юль. Я тебе поклялся.

— Спасибо.

Мы стоим посреди нашей гостиной. Ненастоящая семья в баснословно дорогих декорациях. Илья гладит меня, пытаясь угомонить дрожь. Я цепляюсь за него, хотя мы прекрасно понимаем, что совсем друг другу не нужны.

Меня насильно отдали замуж за племянника покровителя моего любимого мужчины, чтобы защитить фамилией. Ему навязали в жены постороннюю девку.

Мы пытаемся пройти это испытание достойно, но оба убеждены, что исход определен: у нас не получится семьи. Не получится и всё.

— Скажи дяде, что ты не хочешь контактов с Тарнавским. — Илья предлагает. Я молчу. Он считывает в этом согласие дослушать. А я не знаю, согласна ли. — Это он гарантировал тебе безопасность. И если ты считаешь опасностью Тарнавского… Дядя ушлый, сама знаешь. Он всё ждет, когда мы с тобой к чему-то придем. Он хочет тебя не на передержку, Юль, а в семью по-настоящему. Он будет даже рад тебя от него оградить.

Киваю. Да, я знаю.

Я многое знаю, но это не помогает мне всё пережить.

Гарантии безопасности, которые по праву должны были принадлежать Вячеславу Тарнавскому, он отдал мне. Члены семьи Власова — это каста неприкасаемых. И я теперь — одна из них.

Умненькая, преданная Юля, которая очень приглянулась Аркадию Власову. Настолько, что он не против оставить меня в семье до конца.

И даже унизительное «передержка» не оскорбляет. Так ведь и есть. Слава сдал меня на хранение. Не знаю, обещал ли Власов потом вернуть. Думаю, нет. Он правда продуманный, ушлый. Мудрый. Только что бы ни предвидела их договоренность, я не позволю, чтобы Тарнавский меня забирал.

Взяв себя в руки, ненастойчиво отталкиваю Илью. Мажу взглядом по его лицу. Читаю в глазах сожаление. Сострадание.

У самой, уверена, глаза уже красные и припухли.

В первые месяцы я много плакала. Он часто видел меня такой. Но мне казалось, я переживаю, становлюсь сильнее. Видимо, ни черта.

Прокашливаюсь и отступаю.

— Я подумаю. Спасибо тебе.

— Кофе тебе сделать? — Летит в спину примирительное. Я отмахиваюсь. Оглянувшись, даже улыбаюсь:

— Ты ужасно готовишь кофе. Лучше не надо.

На лице Илье расцветает застенчивая улыбка. Я уверена, в мире есть куча девушек, которые любили бы его искренне и всем сердцем. Но это не я.

Слышу, как давший мне свою фамилию Крапивин вздыхает и возвращается на диван. Ему я тоже завидую: он может хотя бы как-то продолжать жить свою привычную жизнь.

У меня такой роскоши нет и не будет.

Стоит оказаться в спальне, забраться на кровать и вжать основания ладоней в глаза, как лежащий рядом телефон начинает вибрировать.

Я смотрю на экран и читаю.

Сердце снова вскачь. И нет, это не судья Тарнавский.

Я больше всего в жизни не хочу брать трубку. Не хочу сомневаться. Не хочу верить. Я хочу, чтобы хотя бы у нее всё было хорошо. Но и прятаться от реальности, как прячусь от судьи, как прячу ее от всего мира, не могу.

Дрожащими пальцами принимаю звонок и вжимаю телефон ухом в подушку.

— Алло.

— Добрый день, Юлия Александровна. Это вас беспокоят из Деметры. — Я знаю. У меня все ваши телефоны забиты в память телефона. — Екатерина Юрьевна.

— Я поняла.

— Я вам обещала сообщить после того, как посоветуюсь с коллегами.

Я помню, блядь! Помню! Не тяните! У меня и так уже сердце разрывается.

— К сожалению, по результату консилиума предварительный диагноз подтверждается. Соответственно и все рекомендации…

Слушать больше не могу.

Пищу:

— Спасибо, — скидываю и отбрасываю телефон.

Не знаю, за что мне этот день, но сил сопротивляться слезам больше нет. Я обнимаю плоский до сих пор живот рукой, впиваюсь в руку зубами и плачу от боли за нее и страха за нас двоих.

У вашей дочки порок сердца, ваша честь. Я проебала все сроки, но мне уже третий врач рекомендует сделать прерывание. А как эти четыре месяца прошли у вас?