Глава 3

Юля

Время после спонтанный свадьбы-не-с-тем укрыто туманом непонимания и полуразмыто из-за пелены моих слез.

Я уверена на все сто, что хотя бы поговорить Слава был со мной обязан, но слишком скудные ответы на мои бесконечные вопросы находил уже не он.

Поначалу я все рвалась его спасать. Я думала, он слабый, он нуждается. Мне никто не дал. Сейчас я понимаю, как глупо выглядела моя жертвенность. Как глупо выглядела вся я.

До сих пор стыдно перед Ильей, который уж точно ни черта мне не должен, но влип в историю с психичкой, которую назначили его женой.

Аркадий Власов проявлял чудеса терпеливости и раз за разом повторял глупой мне: нет. Ничего дополнительно предпринимать не надо. Да. Они делают все, что считают нужным. Да. У него есть выход на Тарнавского. И да, все происходит под их контролем. У них есть план.

От слов «контроль» и «план» меня до самой смерти будет тошнить.

Первые несколько заседаний Вячеслав Тарнавский еще присутствовал в информационном поле. Мерой пресечения ему не определили содержание под стражей. Всего лишь личное обязательство.

Я считала это хорошим знаком. Я ждала, когда он выйдет на связь и все объяснит.

Я несколько недель верила в то, что разбившая меня вдребезги ситуация — это маленькая сложность, которую нужно пережить. Но потом в повестке новая сенсация: судья исчез. Его видели заграницей.

А мне ни разу не позвонил. Не написал. Не попрощался.

Это разбило меня во второй раз и не дало заниматься самообманом.

Бесконечные слезы смешались с тошнотой. Рвотные позывы на фоне практически полного отказа от еды заставляли то и дело бегать в туалет.

Я отрицала свою беременность до последнего.

Поздно сделала тест. Всю жизнь буду помнить, как сидела на закрытой крышке унитаза с двумя полосками в руках и плакала от жалости.

Возможно, это был пик осознания собственной ничтожности.

Надо было слушать его внимательнее, Юля. Не пиздеж про «а может я тоже хочу, чтобы она мне детей рожала?», а вполне трезвое: «ты таблетки пьешь?», когда мы не виделись три недели и я умирала от желания.

Он звал меня замуж, зная, что замуж не возьмет.

Он переживает свои сложности, отбросив меня на безопасное расстояние. Кому-то могло показаться, что безопасное для меня, но… Я вижу в этом предательство. Хоть убейте, вижу.

И детей ему рожать он напрямую не просил.

Я жестоко соврала бы, сказав, что не думала об аборте. Моя жизнь рушилась день ото дня. Я думала обо всем. Я хотела ему отомстить. Я долго не хотела признавать.

Я чувствовала себя набитой дурой, поймавшей себя же в ловушку.

Я обещала Владику, что на следующий после свадьбы день привезу им знакомиться судью. В итоге мы приехали с Ильей. Через месяц.

Как я себя чувствовала — невозможно описать. Что читалось в глазах Влада — невозможно пережить. Там даже «а я тебе говорил» не было. Чистый ахуй. Впрочем, как и у родителей.

Мой план всё оправдывать безграничной, связывающей нас с Тарнавским, любовью, провалился с треском. В его пирамиде ценностей наша любовь явно где-то на вершинке. Смахнул, не глядя.

И меня вместе с ней.

Я приняла свою беременность далеко не сразу, но в какой-то степени именно дочь меня и вытащила.

От Ильи скрывать было практически невозможно. Меня мучил сильнейший токсикоз, а он, то ли по указке дяди, то ли по договоренности с Тарнавским, то ли потому, что правда испытывал ко мне симпатию, пытался следить за мной. Помогать мне.

В итоге именно он и стал тем единственным человеком, которому я призналась: жду ребенка.

А признавшись, поняла, что избавиться не смогу.

Вслед за раскачивающими из стороны в сторону сомненьями пришла абсолютная уверенность, что я должна его защитить. У меня выбили землю из-под ног, а я стану землей для него.

Я вытребовала с Ильи клятву, что о моем положении никто не узнает. Я не смогла поделиться ни с мамой, ни с подругой.

Я долго гипнотизировала взглядом переписку со Славой и отсутствующее поле для отправки сообщений. Мне казалось, что больней уже не будет. Но это ложь. С каждым разом все больнее. Он меня заблокировал.

Чтобы не мешала, наверное. Потому что некогда выслушивать истерики. Нет желания оправдываться.

Он не посчитал меня достойной взрослого взаимодействия. Решил за меня. Приказал: привыкай. Так тебе будет лучше.

А мне было бы лучше быть чуточку умнее. Сомневаться сильнее. Не бросаться в омут. Но это всё уже поздно.

Подозрения на патологию определили на первом же скрининге. Я шла на него, отчаянно надеясь, что знакомство с малышом даст силы пережить весь этот бред, а вышла разбитой еще сильнее.

После этого было еще несколько врачей. Множество перелопаченной информации. Дикие ночные слезы, за который стыдно, потому что ей они не помогают, а вредят. И осознание собственного одиночества. Вокруг много людей, но никто из них не мой. Я больше ни на кого не могу положиться. Я больше никого не хочу любить. Ни перед кем объясняться. Я физически не могу больше ни на кого надеяться.

Чтобы не было так больно — я закрылась. И закрыла ее. Между настойчивыми рекомендациями задуматься о том, что беременность можно прервать, узнала, что будет девочка.

Еще одна Тарнавская, которая Тарнавской не станет.

Но что станет с нами — пока тоже вопрос. Я держусь за нее. Может быть придумываю, но мне кажется, она держится за меня. И это то единственное, что дает моей жизни смысл сейчас.

Это та любовь, за которую я буду бороться до конца.

Каждый раз, когда думаю об этом, волной поднимаются эмоции и слезы.

Вот и сейчас так же. Пальцы сильно сжимают руль. Приходится прилагать усилия, чтобы разжать их и смахнуть слезы. Прокашливаюсь. Ерзаю на удобном сиденье и приказываю себе же взять себя в руки.

Моя повседневность сейчас — это тошнотворные эмоциональные качели, с которых я соскакиваю каждый раз, когда кого-то нужно убедить, что всё в норме.

Так и сейчас. Я еду на встречу к Аркадию Дмитриевичу Власову. Он очень проницательный. Заметит. Попробует выведать. А я не хочу.

Не испытываю ни намека на неловкость, притормаживая на пункте охраны элитного коттеджного городка и снова трогаясь, когда шлагбаум поднимается.

Меня теперь тут ждут. Рады видеть.

Аркадий Дмитриевич приглашает меня на встречу раз в несколько недель. Отказывать я даже не пыталась.

Понимаю, что нельзя. Да и нелепо. Он не вызывает во мне ни злости, ни обиды. Я знаю, что это Слава его попросил. Что моя защита — была важной частью их договора о сотрудничестве. Только не могу испытывать благодарности ни к одному, ни к другому.

Ворота на огромную территорию загородного дома Власовых открываются еще до того, как я подъеду.

У Власовых вообще всё работает идеально четко.

Ставлю машину на своем «привычном» месте. Суховато здороваюсь со встречающимися людьми. Здесь много служащих. Кто-то постоянно ухаживает за садом. Драит плитку и ворота. Чистит бассейн. В гостевом домике обитает охрана.

Жизнь Аркадия Дмитриевича и его супруги обеспечивает целый небольшой городок. В какой-то степени я тоже теперь обитаю в этом городке. Вхожу в близкое окружение.

Меня приветствуют в холле, вид которого всегда флешбечит. Я помню как нервничала, попав сюда впервые. А еще помню, как верила в нас со Славой. Мне каждый раз становится больно. Потому что я страшно скучаю по тем ощущениям. Я ещё сильнее хочу в прошлое.

Стучусь в дверь кабинета Аркадия Дмитриевича, поднявшись на второй этаж.

Слышу дружелюбное:

— Заходи, Юленька, — и подчиняюсь.

В прошлой жизни волновалась бы, не верила, что такой человек может относиться тепло к такой мелочи, как я. В этой у меня ссохся орган, отвечающий за чувства. Мне всё ровно, кроме дочки.

— Добрый день, Аркадий Дмитриевич, — мужчина указывает на удобное кресло напротив его рабочего стола. Я подхожу и сажусь под внимательным изучением.

Мне очень повезло, что живот пока не растет, но я все равно каждый раз волнуюсь. Слышала, кто-то умеет читать беременность даже по лицу. Но мое, вроде бы, без изменений. И я благодарна дочке за то, что такая тихая крошка.

— Бледная снова… — Аркадий замечает всё. Качает головой. Я в ответ коротко улыбаюсь. — Плакала?

Хмурюсь и неопределенно веду головой.

Он в курсе моих изначальных истерик. Это не повод для гордости и я хотела бы, чтобы ни он, ни Илья мне об этом не напоминали. Но что-то требовать у Власова… Это явно слишком.

— Все хорошо, Аркадий Дмитриевич. У меня. — Только плод с патологией и отец объявился. А так… — Может не выспалась.

Не знаю, верит ли он мне, но не спорит. Улыбается. Думает о чем-то, поглаживая идеально чистый подбородок. Потом со вздохом и легко приподняв брови, садится напротив.

Громко обращается:

— Мишаня, кофе нам принеси с Юленькой.

Из-за двери слышится глухое:

— Минуту, шеф.

И ровно через минуту нам действительно приносят кофе. Я специально сегодня утром не пила, чтобы не отказываться.

Беру в руки чашку и делаю глоток. Очень вкусно. Идеально так, как я люблю. Хотя не помню, чтобы даже кто-то спрашивал. Может быть впервые и сразу запомнили.

Власов тоже пьет свой кофе с нескрываемым удовольствием.

Я не чувствую неловкости, находясь с ним наедине и в тишине. Все как-то настолько поменялось…

— Расскажи что-то хорошее, дочка. Хочу хороших новостей. — Обращение «дочка» царапало только поначалу. Не знаю, насколько это слышать неприятно было бы Кристине, но я привыкла.

Только у меня нет хороших новостей. У меня плохие и ужасные. Но ими я не поделюсь.

Молчу и думаю, Аркадий успевает сделать еще несколько глотков и меняет позу: садится ровнее, упирает локти в стол и складывает пальцы вместе. Подается вперед. Смотрит внимательней:

— Что там практика, Юль? Когда приступаешь?

Сам же заводит меня на плато безопасной темы. За это я искренне благодарна.

— Я подала письмо от Металл-групп. Общалась с Миланой Витальевной, она провела мне собеседование и сказала, что применение в команде мне найдут…

Уголки губ Власова приподнимаются и снова становятся ровными. Он смотрит на меня пристально и даже цепко. Я уверена, слышал это же от главы юротдела своей корпорации, но если хочет еще раз от меня — не вопрос.

— Непременно найдут, Юля. Даже не сомневайся.

Теперь коротко и вяло улыбаюсь уже я. Власов, несомненно, имеет на меня свои планы. И пока я не рушу его иллюзий.

— Но есть проблема с университетом. Они записали меня не туда.

— Это не проблема, Юля. Пусть перепишут. Тебя ждут в моей компании. Если нужно, чтобы я лично попросил декана…

— Нет. Это не нужно.

Подозреваю, декан и так в шоке, сколько внимания от сильных мира сего моей персоне. В деканате же не просто так перепутали. Это Тарнавский.

Я обещала себе не вспоминать о нем во время встречи. Но теперь смотрю на черную гладь кофейной чашки и осознаю, что изнутри опять вскипаю.

Я ничего не должна спрашивать, но поднимаю взгляд и произношу:

— Он вернулся. Вы же знаете…

Смотрю в светлые, властные, мудрые глаза и ничего в них не читаю.

— Знаю, Юля. Мы с ним всё это время были в контакте.

— В отличие от меня.