Глава 4

Юля

На лице Аркадия снова ноль эмоций. Уверена: спроси я его, считает ли он поступок Славы правильным, он даже врать не будет: да. Они все убеждены, что пошли по лучшему из доступных сценариев. И я даже умом может согласилась бы, но зачем было меня замуж звать? Почему не сказать, что я должна отыграть. Всего лишь отыграть невесту.

— Вы уже говорили?

Силой возвращаю себя в реальность и мотаю головой в ответ на вопрос.

— Нет. Только виделись.

— Не хочешь с ним общаться?

Замираю взглядом на спросивших губах. Чувствую, как будто разбил паралич. Вопрос не в том, хочу ли. Не могу. Физически.

Поднимаю взгляд к глазам. Осознаю, что в моих собираются слезы.

Это вызывает стыд и панику.

Отставляю чашку и тут же запрокидываю голову.

— Извините.

Веду под глазами. Слышу, как колесики кресла едут по паркету. Власов встает и обходит свой стол.

Достает из кармана пиджака шелковый чистый платок. Стряхивает его и протягивает.

— Обожаю тебя за то, что даешь возможность так сделать.

На душе мне ужасно, но я беру платок и даже улыбаюсь. Аркадий Власов — мужчина старой школы. Настоящий джентльмен. И да. Иногда мне кажется, я перевела целое состояние, пользуясь его привычкой носить с собой платки.

Мужчина присаживается на стол, я трачу несколько минут на то, чтобы взять себя в руки. Мне легче было говорить о практике. Работе. О чем-угодно.

Но я же сама начала…

— Извините.

Повторяю, Власов отмахивается.

Берет мою чашку и возвращает в руки.

Я послушно пью. Сердце успокаивается. Моя малышка, кажется, спит. Сейчас я ее совсем не чувствую.

— Я была не готова. Вы меня не предупредили, что уже всё… Что вопросы решены.

— Прости, малыш. Мы неправы. Но да, вопросы решены. Окончательно.

Я несколько бесконечных секунд смотрю в глаза самому влиятельному из известных мне людей. И с жадностью следователя пытаюсь понять: он же не врет?

Смаргиваю и почему-то выдыхаю. Верю. Только разве это хотя бы как-то облегчает жизнь лично мне?

— Это значит, что мы с Ильей можем…?

Даже не дав договорить, Аркадий отвечает:

— Я бы на вашем месте не торопился, дети.

Взмахивает рукой и встает со стола. Движется по комнате. Я слежу. Внутри протест. Гашу.

Я прекрасно понимаю, что Илья прав: не знаю, за какие именно заслуги, но Власов испытывает заинтересованность лично во мне. Оказывая услугу судье Тарнавскому, не против извлечь и личную выгоду. Он не ввел бы в свою семью проходимку, в которой не заинтересован.

А сейчас он не заинтересован слишком быстро ее из своей семьи выводить.

— Во-первых, разводиться через четыре месяца после такой громкой свадьбы — это подозрительно. Еще и моветон. Честно говоря, Юленька, ненавижу насмешки даже в желтой прессе. Во-вторых, я все же надеюсь, что вы передумаете.

Мужчина замолкает. Я тоже глотаю язык. Переубеждать его не стану. Почему не передумаем — объяснять не собираюсь.

— Мы дали Илье лучшее из возможных воспитание и образование, Юля. Он умен. Красив. Спортивен. Вежлив. Галантен.

— Илья правда прекрасный. Друг. Я очень ценю его и благодарна за хорошее ко мне отношение.

Но слушать, как вы описываете его «рыночные преимущества», нет никаких сил.

Аркадий прекрасно понимает скрытый посыл. Улыбается мягко, затормозив. Повторяет мое:

— Друг. Я понял.

Это совершенно не значит, что он не вернется к разговору, но на сегодня я отбилась.

На столе начинает вибрировать телефон. Я смотрю на экран своего и понимаю, что неформально отведенные на нашу беседу полчаса вот-вот закончатся.

Аркадий Дмитриевич подходит к столу. Берет мобильный и крутит его в руках. Брать трубку не спешит. Поднимает взгляд на меня.

— Если ты хочешь что-то сказать или о чем-то попросить, Юленька, скажи. Это важный звонок. Я должен взять.

Пульс ускоряется. В голову первыми две мысли.

Илья прав. Если я не хочу контактов с Тарнавским — об этом стоит попросить у Власова. Он будет рад оградить меня от несостоявшейся любви. Так план по соединению наших с Ильей сердец в по-настоящему крепкий союз станет куда более выигрышным.

А еще… Может он поможет мне с врачом? Может он найдет того, который скажет: рожаем, Юль. Все будет хорошо.

Горло сжимается. Я понимаю, что дико нервничаю и готова снова расплакаться.

Опускаю голову и взгляд. Мотаю и сливаюсь.

— Нет. Просьб к вам у меня нет.

Выйдя из кабинета, несколько минут стою одна посреди второго этажа и дышу.

Начинаю спускаться, только взяв себя в руки.

После каждой встречи с Власовым у меня одни и те же чувства. Он ненавязчиво пытается склонить меня к более глубокой интеграции в семью. А я не нахожу в себе сил ответить внятное «нет».

Может именно это и является главной причиной моих проблем: кто будет относиться ко мне, как к ровне, если я сама элементарно соглашаюсь играть чужие сценарии? То крыса. То помощница. То невеста. То жена.

Может быть начать стоит с вопросов к себе, Юль?

Спустившись в холл, благодарю Михаила, открывшего дверь, и за помощь, и за вкусный кофе.

А выйдя в сад, делаю глубокий вдох. Если честно, реальность давно уже душит. Я живу не свою жизнь.

Не хочу задерживаться здесь. Запахиваю кардиган и направляюсь к машине. Сначала иду быстро-быстро, а потом торможу.

Ворота открыты. И я могла бы подумать, что это привычно предусмотрительная охрана открыла их для меня, но дело в том, что за моей машиной стоит еще одна. Я слышу щелчок двери и вижу, как она открывается.

Из серебристой Ауди, в которой мы когда-то жадно трахались, а потом он позвал меня замуж, выходит судья Тарнавский.

* * *

Судья медленно обходит мою машину, внимательно ее разглядывая. Не сомневаюсь в том, что узнаёт.

Оторвавшись от отполированного воском изумрудного капота, поднимает взгляд и видит меня.

Не знаю, что чувствует он, но мои ноги врастают в плитку. Первый порыв — сбежать — я гашу зверским усилием воли.

Вот сейчас очень жалею, что не попросила Власова оградить меня от него. А с другой стороны…

Вдруг он пригласил нас один за другим специально? Вдруг он так забавляется? Смотрит сейчас из своего окна…

Оглядываюсь, но из-за солнечных бликов ничего не вижу.

А вот достойно выглядеть хочу. В первую очередь, в собственных глазах.

Тарнавский приближается размашисто-неотвратимым шагом. Я намертво цепляюсь пальцами в ткань кардигана, плотно вжимая руки в живот.

Охраняю малышку, как могу.

Когда он тормозит, ветер, будто издеваясь, бьет мне в лицо его запахам. Я так скучала по нему, что рот наполняется слюной.

Грудь распирает от гадливости. Но это к себе.

Нельзя любить предателя, Юль. Нельзя. Это не просто унизительно. Это ведет к безвозвратному самоуничтожению!

В прошлый раз смотреть в его глаза мне было сложно. Сегодня — не так.

Он тоже смотрит на меня и делает ненужный лишний шаг.

— Привет, Юля, — его голос звучит слишком спокойно на контрасте с тем, что я ощущаю внутри.

Ничего не отвечаю. Даже кивком. Смотрю в лицо. Считаю черточки. Вспоминаю ямочки… А у дочки твоей они будут, не знаешь?

Дура, господи…

Качаю головой в ответ на свои же мысли. Отмираю и пытаюсь его обойти.

Нам контактировать не стоит. Тем для разговора нет.

Я делаю шаг в сторону — Тарнавский его отзеркаливает.

Мне приходится тормозить и приподнимать подбородок, чтобы посмотреть в лицо.

Он поднимает руки и держит их на уровне моих плеч, но не касается.

— Я хочу пройти, — горжусь тем, как ровно звучу. Смаргиваю, чтобы не дай бог не считал во взгляде слишком много. Раз за разом повторяю про себя: мне не больно. Мне не больно. Мне не…

— Я перед тобой виноват, Юля. Очень.

Тошнота подкатывает волной. Если бы не опыт пересиживая пар и прочих важных мероприятий во время токсикоза, я бы, наверное, прямо здесь согнулась над травой. Но держусь. Только ответить сходу не могу.

Немею от боли. От нее же меня и тошнит.

Вдыхаю глубоко. Так, что ноздри трепещут. Улавливаю, как взгляд мужчины перескакивает с точки на точке на моем лице.

Что смотришь, Слав? Изменилась? Подурнела? Оцениваешь, так уж сильно тебе нужны эти извинения? Потому что мне… Нет.

Кое-как взяв себя в руки, берусь лицемерить:

— Я привыкла концентрироваться на хорошем. Выяснять ничего не хочу. Слишком много куда более важных дел. Я могу пройти? Тебя же там тоже ждут?

Веду головой назад.

Искренне хотела бы, чтобы Слава отступил, но он не такой. И я его за это ненавижу.

Всегда борется до последнего. Всегда. Только не за меня. И не вместе со мной. К сожалению.

Чувствую, что малышка проснулась. Живот опять наполняет знакомое ощущение порхающих бабочек. Это усложняет беседу с ее отцом.

Я не понимаю, как мы будем с ней жить, если вообще будем жить, но осознание, что без него, режет без ножа.

Я хотела бы рисовать в воображении картинки счастливой семьи. Я хотела бы верить, что он обрадовался бы новости. Но я ему больше ни в чем не верю. И если есть даже малейший риск, что лично ему не нужен ребенок с возможными серьезными проблемами… То нам не нужен он.

— Подождут.

Слава парирует без надрыва, но уверено. На месте Власова я обиделась бы. На своем стараюсь не впускать его внутрь. В этом отлично помогают надежно закупоренные запекшейся кровью поры.

Его предательство содрало с меня кожу. Я научилась игнорировать постоянную боль.

Усмехаюсь даже и качаю головой.

Мужские руки опускаются вниз. Кончики пальцев скользят по вязке кардигана. Меня простреливает разрядами. Начинаю дрожать. Отступаю. Врезаюсь взглядом в глаза судьи и повторяя еще раз свое «не смей».

Контакт с ним пугает до колик. Возможно, потому что я слишком сильно его хочу.

— Если честно, Вячеслав Евгеньевич, я думаю, вам стоило разговаривать со мной раньше. — Сознательно обращаюсь к нему исключительно на вы. Мне так легче сохранять дистанцию. — Сами знаете, что я довольно неприхотливый человек. Если бы вы посвятили меня в свой план, я избежала бы не самых приятных моментов в жизни.

— Ты не согласилась бы. — Не знаю, за что ненавижу его сильнее: за то, что перебил, или за то, что правду говорит. Не согласилась бы, конечно. И не должна была. — А мне нужно было, чтобы это случилось.

Успевшая затянуться слабенькой коркой рана из-за его поступка снова открывается. Из нее начинает хлестать. Где мой подорожник? Что бы приложить?

Прикладываю цинизм. Усмехаюсь еще раз.

— Это случилось. Все случилось так, как вам нужно было. Я рада, что вы на свободе, Вячеслав Евгеньевич. Рада, что инцидент не сказался на вашей карьере, самочувствии и внешнем виде. Мы с вами в расчете, правда же? Никто никому ничего не остался должен? Если да — отъебитесь от меня, пожалуйста.

Моя совершенно искренняя радость, наверное, все же смазывается грубой просьбой.

Я перестаю себя контролировать достаточно хорошо, чтобы не сойти на стыдную истерику. А это значит одно: пора заканчивать.

Мой взгляд спускается вниз от глаз по ровному носу.

Я стараюсь не фокусироваться ни на губах, ни на шее, ни на груди. Не вспоминать, как льнула к нему, как напрашивалась, как присасывалась. Покусывала. Водила языком.

И ниже водила.

Я не была ни с кем настолько искренней, как с ним. Ни с кем не была более ранимой и честной. Мне никто так больно не делал.

Выждав несколько секунд, смиряюсь с тем, что он не собирается отступать. Ну что ж… Сама схожу с дорожки прямо на мягкий газон. Лоферы и даже немного капрон колготок тут же мокнут. В ноги выстреливает струя полива. Хочется отпрыгнуть, но это было бы унизительно. Осознание, что он за этим следит, злит немыслимо.

Сначала слышу, как тихо ругается, потом перехватывает меня за локоть и возвращает на дорожку.

Дергаю руку, он спускается от локтя вниз. Сжимает кисть. Я разворачиваюсь.

Тянет на себя и практически впечатывает грудью в грудь.

Меня тут же рвет на части. Дышу часто. Сжигаю взглядом. А он спокоен.

Его пальцы спускаются по обратной стороне моей ладони. Щекочут. Едут еще ниже. Он цепляется за мое тяжелое обручальное кольцо, которое всегда было чуть велико. Прокручивает его. Сдавливает и тянет вниз.

Я его ненавижу. Чтобы не соскочило — сжимаю кулак.

— Не трогай меня, я замужем, — требую, получая садистское удовольствие от обозначения своего фиктивного статуса и возможности практически в лицо им плюнуть.

Кожу жжет его дыхание. Он подается вперед и прижимается кончиком носа к моему.

Я толкаю его в грудь и отступаю. Не далеко, потому что он все так же удерживает за руку. Гладит кожу. Я захлебываюсь непрошеными ощущениями.

— Скажи, что мне сделать, Юль? Я сделаю. — От его просьбы выворачивает наизнанку. Это звучит, как дичайшая издевка. Потребительство. Лицемерие.

Сделай моего ребенка здоровым, меня не дурой, а себя — не предателем!!!

Кричу внутри. Снаружи выкручиваю руку. Он отпускает.

— Я же сказала: отъебаться от меня. Ты хочешь скандала? — Тактика «выкать» осыпается дешевой штукатуркой. Боюсь, с ним ни одна не сработает. — Уже ничего не будет. Я мужа…

— Любишь. Я помню. — Он еле-уловимо усмехается, разбивая мое сердце сразу и пренебрежением к моим словам, которое я считываю в этом мимическом жесте, и воспоминаниями о прошлом, в котором я ловила эти усмешки каждый божий день. — Я знаю, что ты злишься. Ненавидишь меня. Имеешь право, Юль. Накажи — я приму. Придумай, как. Только выслушай. Шанс нам дай…

Чувствую, как горло сжимается. К нему подкатывают слезы.

Смотрю в грудь. Хочу вернуться и толкнуть. Избить. Выплакать. Простить. Шанс, блядь, дать…

Немею от шока и избытка абсолютно бессмысленных слов.

Качаю головой, разворачиваюсь и отступаю. Тру запястье, которое адски жжется. Кольцо никогда не казалось настолько тяжелым. И в груди давно не было так тяжело.

Мне кажется, я за десятисекундный контакт пропахлась им раз и на всю жизнь. Не нужно ни оглядываться больше, ни говорить ничего, но внутри столько чувств, что контролировать их полноценно я не могу.

Отойдя на безопасное, как кажется, расстояние, оборачиваюсь и пятясь обвиняю:

— Я верная, Тарнавский. В отличие от тебя, я правда верная. — Он смотрит внимательно, но догонять не пытается. Отмечаю, как сжимает-разжимает кулак. Верность и честность — это единственное, о чем я его просила. И это то, что он мне пообещал, уже зная, что глумится. Его реакция доставляет мне удовольствие. Злишься? Злись. Сомневаешься? Мне в кайф. Я тоже зла на тебя до бешенства. — Исчезни из моей жизни. У меня все хорошо. Еще раз портить не надо.

Тем более, что ещё раз я тебя просто не переживу.