Глава 18

На пороге стоял не кто иной, как Коган Эдуард Богданович. Черные с проседью брови нахмурены, прямой нос слегка заострен, выразительные скулы и тонкие губы делали его лицо хищным. И взгляд тяжелый, суровый. Так смотрит хищник на мелкую добычу.

Он вытащил одну руку из кармана плаща и пробасил:

– Какого черта ты творишь?

Давид сглотнул, страх перед этим мужчиной был огромным. Всегда. Не только сейчас.

– Вы имеете в виду, что я возвращаю себе свое? – все же набрался он храбрости и ответил.

– Оно никогда не было твоим! – грубо бросил Коган.

– Оно было моего отца. А я – его наследник.

– Где это написано? – хмыкнул Эдуард Богданович.

– В завещании, – резко ответил Гуревич и сразу же пожалел о своих словах.

Хорошо, что у него хватило мозгов и выдержки не смотреть по сторонам, ведь наверняка где-то совсем рядом лежала папка со всеми документами, которую ему передал помощник отца.

– Твой отец тридцать лет назад нагло украл у меня огромный контракт и на нем разбогател. Если он тебе не соизволил рассказать, то это ещё ничего не значит. Пришло время отдавать долги. Все, что он нажил – сейчас перейдет ко мне.

– Кто это сказал? – поднял подбородок Давид.

– Я! – громко крикнул Коган.

Давид скривился и ответил:

– Я не знаю, что между вами произошло тридцать лет назад, но я точно видел, что вы прекрасно общались все эти тридцать лет. И заявлять сейчас о том, что произошло в прошлом веке, в виде претензий – бессмысленно.

– Ты меня будешь учить, что бессмысленно, а что нет? – холодно рассмеялся Эдуард Богданович. – Я верну себе все, что по праву мое, и меня никто не остановит.

– А я буду действовать по закону, – дернул плечами Гуревич. – А там посмотрим.

Гость помотал головой:

– Нет. Ты сейчас же отзываешь все иски и забываешь обо всем, что принадлежало твоему отцу, – спокойно, с хищной улыбкой на устах, произнес Коган.

– Нет, – помотал головой Давид. – Мне нужны деньги на реабилитацию, и я не собираюсь отдавать вам то, что считаю своим.

Эдуард Богданович нахмурился, нагло рассматривая Давида.

Под его взглядом Гуревич почувствовал, как по шее пробежал холод.

Коган провел языком за щекой, под губами и издал неприятный чавкающий звук, открывая рот и облизывая тонкие губы.

– А я тебе сказал, что ты отзовешь все свои сраные исковые заявления и прикажешь своей долбанной адвокатше сидеть на ее тощей заднице ровно! – хмыкнул он. – Понял?

– А не то что? Добьете инвалида? – резко бросил Давид.

Он кивнул, обвел комнату взглядом и, улыбаясь, произнес:

– Тут мне будет намного проще это сделать. Стоит всего лишь поджечь свечу, которая нечаянно упадет, и начнется пожар. Ты потушить не можешь, а твоей гувернантке я заплачу за молчание неплохую сумму, а если она будет дурить – грохну.

Давид не знал, что ответить. Видел, что Коган не шутит. Ему вообще ничего не стоило сделать это прямо сейчас.

Когда Гуревич об этом подумал, ему вдруг очень сильно захотелось жить. Неужели он раньше допускал мысль о том, чтобы уйти?

– Чтобы завтра все подчистил за собой! – Эдуард Богданович вытянул губы и снова причмокнул, кривя лицо.

Гость еще раз брезгливо обвел глазами комнату и в три больших шага вышел. Вскоре за ним захлопнулась дверь, и Гуревич откинул голову на подушку. Его тело трясло так, что он слышал, как стучат зубы.

Отвратительное состояние беспомощности!

Взрослый и никому не нужный мужик, который все же хочет жить.

А может быть, это урок такой?

Хотя почему – может? Это действительно урок! Уже второй!

Только что ему делать? Рассказать единственному другу все равно придется, ведь именно Максим должен остановить все работы адвоката.

Гуревич попытался успокоиться и осмотрелся в поиске телефона.

Он оказался слева, а папка с документами от отца – справа. Повезло, что Коган ее не нашел! И хоть Максим наверняка сделал все копии, все же оригинал иметь лучше.

Давид набрал друга:

– Ты далеко отъехал?

– Нет, – сразу отозвался Максим, – я пока зашел в булочную напротив, накупил себе круассанов на завтрак, а потом встретился со старым знакомым, – он вдруг резко замолчал и с тревогой в голосе спросил: – Что-то случилось?

Знал, что Давид просто так трезвонить не станет.

– Да, – ответил Давид. – Сможешь вернуться?

– Десять минут. Тебе плохо?

– У меня был Коган. Жду, – и отключил телефон.

Максим действительно добрался за десять минут, забежал в комнату с выпученными глазами и попросил все рассказать.

После того, как узнал требования Когана, сник, опустил плечи и голову и минут пять молчал.

Давид никуда не спешил, тоже искал выход.

Наконец, Виткин хлопнул ладонями по коленям и сказал:

– Надо тебя хорошенько спрятать!

Давид бы и рассмеялся, вот только это не было смешно.

– А себя ты куда спрячешь? – хмыкнул Гуревич.

– В смысле? Может, он собирается перебить всех моих адвокатов?

– Зачем всех? С тебя начнет, и все разбегутся.

Максим удивленно уставился на друга:

– Думаешь, посмеет?

– Легко! – Давид ни грамма не сомневался.

– И что делать?

– Сначала вставать на ноги, потом все забирать, – уверенно произнес Гуревич.

Было заметно, что Максим сомневается:

– Не посмеет он меня тронуть. У меня батя крутой, он это знает. Пусть у нас не самые замечательные отношения, но я с ним поговорю, – друг вздохнул и махнул рукой: – Хотя это бесполезно! Он и десять лет назад, и сейчас скажет мне одну и ту же фразу: научись решать свои проблемы сам.

– Ты прав, – кивнул Давид, – мой то же самое мне с самого детства только и говорил!