Глава 32. Руслан

Я нарезаю круги по кухне, качая Лизу на руках. Дочь проснулась рано. А я вовсе и не спал.

Мысли в голове крутились, словно кто-то включил долбаную мясорубку.

Малышка сопит, тёплая, маленькая, почти невесомая. Пахнет молоком и чем-то чистым, детским, бесконечно родным.

Вжимаю нос в её макушку, вдыхаю глубоко. Это меня немного успокаивает, на секунду даёт иллюзию, что всё в порядке. Что всё как раньше.

Что сейчас Алина выйдет из спальни в растянутой футболке, лениво потянется и улыбнётся мне через сон.

Но этого не будет.

Её нет. И я даже не знаю, где она.

Я не должен думать об этом. Не имею права. Мы разошлись. Всё решено. Печати, документы, юристы — вся эта чертовщина уже висит над нами. Но в висках гудит одно: где моя жена?

Одно дело согласиться на развод. Потому что она просила. Выглядела хрупкой и сломленной.

Просила не добивать.

И я… Черт, не смог я давить в тот момент. Хотя больше всего хотелось смахнуть историю под коврик, и продолжить семейную жизнь.

Но согласиться на развод и принять это — разные вещи.

Особенно смириться с фактом, что моя жена может быть где угодно. С кем угодно!

Я не хочу развода. До сих пор не хочу. Не понимаю, как это стало реальностью. Как перешло ту черту, после которой всё рухнуло.

Я, мляха, верил в то, что Алина со мной навсегда. Да, были неурядицы. И те мысли о разводе десять лет назад, и Катя…

Это всё не мешало уверенности, что брак будет всегда.

И нихрена.

Реальность хорошо рубанула по мозгам.

Челюсти сводит судорогой. Я пытаюсь убедить себя, что мне не должно быть до этого дела. Что у Алина своя жизнь. Что я сам виноват. Но внутри меня раздирает.

Уехала с подругами? С тем ублюдским клиентом? Ещё кто-то есть?

Сама?

Если сама… Если просто решила сбежать от всех подальше или действительно какие-то дела…

Мне просто нужно хвататься за иллюзию. За тот шанс, что всё ещё можно исправить. Знать бы как.

Чайник щёлкает, закипая, но я не спешу. Просто стою, ощущая, как вены пульсируют от напряжения.

Я провожу рукой по лицу, выдыхаю. Нахожу в шкафчике банку со смесью, открываю, заглядываю в инструкцию.

Всё просто. Ложка смеси на тридцать миллилитров воды. Ровно до отметки. Проверяю раз за разом инструкцию, не удерживая в памяти парочку пунктов.

Офигенно, Аксёнов, даже покормить ребёнка не можешь.

Притом что я уже делал это вчера. И ночью. Но всё равно ощущение, что впервые.

И я же делал это не раз! И видел, как Алина это делает.

Крутится на кухне, как одной рукой держит Лизу, другой ловко готовит смесь, болтает с детьми, параллельно проверяет, закрыта ли духовка.

И всё у неё получалось. Казалось, что легко.

А по факту…

Лиза чуть шевелится, её крошечные пальчики сжимаются в кулачки. Она открывает рот, морщит носик, начиная капризничать.

Я торопливо подношу бутылочку, и дочь тут же жадно присасывается, издавая тихие, довольные звуки.

Параллельно пытаюсь вспомнить, что делают с мерной ложкой. Обратно в банку? Помыть?

Черт. Нихрена не помню.

Потому что…

Потому что я реально нихрена с этим не помогал. С Костиком точно участвовал. Мы тогда оба круги нарезали вокруг сына.

Первый ребёнок, первый опыт. Вместе с Алиной каждую инструкцию изучали, смотрели друг на друга с испугом.

А когда появилась Оля — соревновались даже. Кто лучше помнит, кому проще смесь приготовить.

Но да, тогда я уже меньше участвовал.

А с Лизой…

С Лизой я почти не помогал. Не так, как раньше. Не так, как нужно.

Сковывает этим осознанием. Долбит в висках. Заставляет почувствовать себя негодяем.

Мысли прерывает Костик, заходящий на кухню. Хмурый, ссутулившийся. Сын бросает на меня быстрый, колючий взгляд, прежде чем отвернуться к холодильнику.

— Доброе утро, — произношу с нажимом, ставя бутылочку на стол.

— Ага, — фыркает сын, роясь в полках. Двигается шумно, с явным раздражением.

— Что ищешь?

— Нормальную еду. Но тут хрен, что найдёшь.

— Не выражайся.

Он закатывает глаза, но молчит. И мне это не нравится. Я готов к крикам, к агрессии, но это равнодушие… Оно разъедает хуже всего.

Костик плюхается на стул, складывает руки на груди. Глаза тёмные, холодные.

— А ты готовить завтрак не собираешься? — криво усмехается.

— Ты взрослый пацан, Кость. Кашу, бутерброд сделай. Уверен, с этим ты справишься.

К моему удивлению сын начинает… Смеяться. Ядовито, громко. Продолжая смотреть на меня с холодом.

— Зашибись совет, пап, — хмыкает. — От прям от души. Ты же так по-взрослому сам себе пожрать готовил всегда, да? Ни разу мама для завтрака не просыпалась. Логично звучит, ага.

— Не передёргивай и не сравнивай.

Я начинаю закипать. Потому что я облажался, да. Но я всё ещё его отец. И это — между нами с Алиной.

Понимаю, что Костя просто защищает мать. Но об уважении он должен помнить.

— Короче, ясно всё тут, — поднимается. — Поем потом. Мне на тренировку надо.

— Ты вчера ногу подвернул, — напоминаю.

— И чё? — фыркает. — Я в порядке.

— В порядке? Вчера ты орал, что умираешь. Пришлось в травму ехать.

Костик презрительно хмыкает. Пальцы нервно барабанят по бедру. Я стискиваю зубы, вспоминая, какой вчера был ад.

Лизонька хныкала, Оля страдала, скорченная в ванной. Костик ныл, что срочно надо ехать в больницу. И это всё навалилось в один момент.

— Воскрес, — язвит сын. — Так что, отвезёшь?

— Мне сейчас некогда. Возьми такси. А вообще — пора общественным транспортом научиться пользоваться.

Костик мгновенно меняется в лице. В глазах загорается злость, он резко наклоняется вперёд, упираясь локтями в стол.

— Что-то ты про это не говорил, пап, когда этим мама занималась. Всё устраивало?

Слова будто нож под рёбра. Горячая вспышка злости накрывает меня, но ещё сильнее — чувство вины.

Чёрт возьми, пацан попал в точку.

— Алина сама выбирала, как делать, — произношу медленно. — Я никогда не запрещал ей…

— Конечно! — усмехается он. — Ты вообще ничего не запрещал. Да и не спрашивал, правда? Никакого интереса, как ей там.

Молчу. Потому что, если сейчас что-то скажу, боюсь, не сдержусь.

— Когда мама этим занималась, так всё нормально было, — Костик резко встаёт. — И теперь ещё пытаешься меня учить? Давай, научи. Как это — так легко просрать семью.

Тон его… Ледяной. Взгляд — прищуренный, колючий. Это не просто злость. Это обида, которая копилась.

Я стискиваю челюсти. Руки чешутся врезать по столу, но я этого не делаю.

Сын прав.

И это хуже всего.

— Костя, не нарывайся, — едва сдерживаясь, произношу я. — Прав ли ты? Частично. Да, я конкретно облажался. Да, обидел маму. И да, виноват. И я хочу это исправить. Но если ты весь такой крутой и всё понимаешь… Ответь мне на один вопрос.

— Какой же? — с вызовом.

— Маме было сложно. Ты это понимаешь, сейчас меня пытаешься этим пристыдить. Но раз ты понимал… Какого лешего сам давно не пересел на такси или автобусы? Не помог? Мне не высказал своё фи?

Сын теряется. Желваки дёргаются на его лице, но Костя молчит. Не может подобрать ответа.

— Потому что тебе было удобно, — чеканю я, поднимаясь. — И мне, не скрою. Офигенно удобно не замечать, что матери нужна помощь. Да. И мы оба сейчас это хотим исправить, так? Так. Я виноват сильнее. И я буду отрабатывать свою вину. Но давай сейчас каждый займётся тем, чем он может помочь.

Сын хватает рюкзак и направляется к выходу. Спешит, не находя ответ.

— А квартира у тебя отстой, — бросает он напоследок, громко хлопнув дверью.

Я стискиваю челюсти. Да знаю я, что отстой. Но это единственное приличное место, что я смог найти за вечер.

Это не дом. Это место, чтобы перекантоваться.

Эти дни я жил в отеле у офиса. Не хотел признавать, что нужно что-то искать. Игра в самообман отличная штука. Деструктивная.

Но теперь дети со мной на выходные. А для них нужно что-то нормальное, похожее на дом.

Это временное. Со следующей недели займусь поиском нормального жилья, чтобы детям не приходилось делить одну комнату.

Поближе к офису снять. Нет, лучше на средине. Где-то между офисом, школой и нашей квартирой. Удобнее будет довозить детей.

Хотя учитывая, как далеко находится их лицей… Никогда не думал, что на дорогу тратится столько времени.

Пару раз там всего был, когда у Оли были выступления. И не обращал внимания. А тут успел прочувствовать.

А ещё кружки эти…

Алина, блин.

Почему не сказала, что по пробкам — вечность кататься? Придумали бы что-то…

В принципе, я могу завозить детей по утрам. Если переживут, что по понедельникам закидывать буду пораньше.

А дальше сами уже. Реально не маленькие. Разберусь с этим.

Укладываю зевающую Лизу в кроватку, иду обратно на кухню. Нужна доза кофеина. Убойная.

Чтобы мозги начали варить.

И придумали выход из ситуации.

Заливаю в себя двойную порцию. Кофемашина продолжает гудеть, готовя ещё одну.

Падаю на стул. Хочется покурить, хотя давно эту дрянь бросил. Но и без этого разберусь.

Всё просто. Одно честное, примитивное решение.

Какого хрена я хочу.

Кого.

Потому что Алина мне практически зелёный свет дала. Вручила право на измену вместе с документами на развод.

И от этого тошно. Нихера не хочется.

С Катей мне легко.

А без жены — херово.

И тут даже нечего выбирать. Потому что изначально всё было понятно.

Я знал, каков итог хочу. Что для меня важнее. Но в моменте поддался слабости.

Пишу сообщение кадровичке, ставлю на таймер. В понедельник утром придёт. Пора это всё заканчивать. И обрывать.

Второе сообщение — Кате. Тоже на таймер. Чтобы зашла ко мне. Сообщу об увольнении лично и прямо. Как минимум это я задолжал.

А ещё…

— Пап? — на кухню заглядывает сонная Оля. Широко зевает. — Утречко. Ох, — повторно зевает. — А ты давно встал?

— Вроде того, — улыбаюсь. Легче от того, что хотя бы дочь не так откровенно ненавидит. — Тебе уже лучше?

— А? А. Да, уже не тошнит. Но раз ты встал уже, то завтрак готов? Или скоро будет?

— Я сейчас что-то закажу. Скоро привезут.

Оля хмурится, морщит нос:

— Нет, надо домашнее. Мне же плохо было. Только домашнее!

— Оля, ты серьёзно? — выдыхаю, растирая висок. — Я не успел ничего приготовить.

— А мама всегда успевала! — упрямо отвечает она, скрещивая руки на груди.

Я стискиваю зубы. Чувствую, как снова всё в груди сжимается. Продуктов толком нет. Надо что-то решать. И с малышкой на руках. Я сжимаю губы в тонкую линию.

— Давай я быстренько закажу, хорошо? — предлагаю примирительно. — Я учту, без фастфуда, что-то нормальное.

— Пап, ты хочешь, чтобы мне снова было плохо? Или ты не умеешь готовить совсем?

— Умею. Всё, иди. Сейчас что-то сделаю.

— Спасибо.

Довольная дочь ускакивает обратно в спальню. Так бодро, что даже и не скажешь, что вчера ей было плохо.

Заглядываю в холодильник. Там реально почти пусто, ничего не успел. Нужно либо заказать, либо сходить в супермаркет неподалёку.

Оля вряд ли сможет за малышкой присмотреть, придётся Лизу с собой брать… Нет, лучше доставка из магазина. Не готов к такому походу сейчас.

Злость поднимается внутри. Я хочу отдохнуть. После работы, после вечера в травмпункте, после бессонной ночи. Я хочу просто выпить кофе и хоть минуту посидеть в тишине.

Но ведь у Алины выходных не было.

Это осознание хлещет как пощёчина. Ударом под дых, окончательным нокаутом.

В голове всплывают подсчёты, которые озвучила жена. Сколько лет жизни она потратила лишь на банальную готовку. Нам.

Я резко хватаю какой-то рекламный буклет. Переворачиваю. Белый лист. Хорошо. Бумаги другой нет, но и плевать.

Начинаю писать. Чисто для себя. Для того чтобы выплеснуть волну раздражения. Мозги прочистить.

И осознать то, на что раньше не обращал внимания.

Что делала Алина?

— Готовка, продукты.

— Стирка. Глажка. Уборка.

— Школа, врачи, кружки, домашка, все разъезды.

— Планировала семейные поездки.

— Следила за счётами. Напоминала про деньги, когда я заматывался.

— Помнила, где мои ключи, куда я положил бумажник, где носки.

Я записываю, записываю, записываю. Сжимаю ручку так, что белеют костяшки. И это далеко не всё, что приходит в голову.

Что делал я?

Я долго смотрю на бумагу. Медленно, неохотно пишу:

— Работал.

— Вечерами сидел в телефоне.

— Порой покупал цветы.

— Иногда играл с детьми.

— Чинил что-то, если просили.

Смотрю на список.

Пластик ломается от напора. Охренеть список получается.

Алина никогда не жаловалась. Никогда не просила. Просто делала. А я принимал это как должное.

Быт тебя достал, Аксёнов? Радуйся, что жену твою он не уничтожил.