Глава 58

— И это, получается, уже навсегда? Вы с папой друг другу никто навсегда?

Как я могла этого не предугадать? Как могла совершенно об этой вероятности не подумать, прежде чем взялась обсуждать с сыном этот важный для нас обоих вопрос? Ну конечно же, он не глупыш несмышлёный и от отца не бежит. Я ведь видела, что Данил к отцу тянется. Поэтому ничего странного в его вопросе, в общем-то, нет.

— Даня, я… знаешь, говорят, что такими громкими словами, как «всегда» и «никогда», разбрасываться нельзя. Мало ли что может в жизни случится, — я непроизвольно сглотнула. — Но мы с твоим папой… у нас история непростая. Слишком много ошибок наделали.

Сын рассматривал содержимое своей кружки, будто внезапно обнаружил там нечто исключительно интересное. Он часто так делал — не смотрел мне в глаза, когда собирался в чём-то мне возражать, но боялся получить от меня замечание.

— Но ведь ты сама мне много раз говорила, что все могут ошибаться. И что это нормально. Потому что идеальных людей не бывает.

Я приподняла брови, пытаясь припомнить, когда в последний раз озвучивала ему такую истину.

— И… и когда же я тебе говорила такое?

Вот тут Данил уже почувствовал твёрдую почву под ногами. Поэтому поднял на меня взгляд и затараторил.

— Да вот недавно же! Помнишь, я тебе рассказывал, как Лёшка с Колькой за мячик вцепились? Лёшка подумал, что Колька у него мячик увёл — новенький, кожаный. Ему папа подарил. А оказалось потом, что Кольке точно такой же купили! А ты мне сказала, что ошибаться может вообще-то каждый. И что нужно уметь ошибки прощать. Что все ошибаются.

Ох… Я бы об этом, наверное, и не вспомнила.

— Верно, — осторожно подтвердила я. — Но, Дань, ошибка ошибке рознь. Бывают такие ошибки, которые простить… невозможно. Ну или очень сложно. Понимаешь?

И мой сын в который раз доказал, что многое унаследовал от отца. Его не смутил мой ответ и не заставил отказаться от попытки выискать истину в этом неожиданном споре.

— Ты же сама говорила, что нельзя держать в себе никакие обиды. Что от этого человеку самому только хуже. И что он даже заболеть от такого может. Если держит всякие вредные штуки в себе. Вот как злость. Или там обиду. Или когда хочет плакать, а не плачет.

Я сидела, будто прибитая пыльным мешком. Мой маленький сын бил меня моими собственными словами. И от этого я не могла не испытывать, кроме очевидной досады, ещё и большую материнскую гордость. Он не просто слушал меня, когда я с ним говорила. Он меня слышал. Слышал и запоминал. Запоминал и применял свои знания на практике.

— Даня, я взрастила в тебе опасного спорщика, — покачала я головой.

— Я просто не хочу, чтобы ты от обиды заболела, — буркнул сын. — И не хочу… И мне тут нравится.

Последнюю фразу он выпалил, будто заставил себя выговорить её.

Я понимала, он всерьёз опасался моей реакции. Может, и неосознанно, но он понимал, что я-то как раз никаких планов оставаться тут не строила и строить не собиралась.

И вот это как раз неплохо бы ему объяснить. У нас с ним разное положение в этом доме и в сердце его хозяина. Очень разное.

— Понимаю, — я кивнула, заставляя себя смириться с реальностью положения. — Я вижу, что вы с отцом нашли общий язык. И не могу не порадоваться за вас обоих, но… Даня, я согласилась пожить тут не больше месяца, чтобы позволить тебе определиться. Не больше. И пора уже думать о том, как мы будем жить дальше.

Данил задумчиво откусил от печенья и жевал очень медленно. Я видела, что он тянул время. Не хотел говорить.

Но когда снова заговорил… я ожидала, наверное, чего угодно, только не этого.

— Он тебя защищал. Я сам слышал.

Я вовремя сделала новый глоток, иначе снова бы поперхнулась.

— Кто? Когда?

— Ну, папа… Я не подслушивал, правда. Оно само так получилось. Он когда с мамой своей говорил… ну, с моей, получается, бабушкой… он говорил ей всякое хорошее про тебя.

— Всякое хорошее, — пробормотала я на автомате, отчаянно борясь с идиотским желанием расспросить об этом «всяком хорошем» поподробнее.

И сама на себя злилась за это желание.

А пока я внутренне металась, сын решил добить меня аргументами.

— Он и мне говорил. И, мне кажется, папа не хотел бы чтобы вы друг другу были никто.

— Никем, — поправила я на автомате, ошарашенная этими неожиданными словами.

Сердце ёкнуло. Ещё и потому что я ждала как раз обратного. Думала, Барханов постепенно и исподволь начнёт настраивать сына против меня.

Зажмурившись на пару секунд я, обругав себя за слабость, всё же решилась:

— И что же он тебе говорил?

Данил, мастерски выдержав мхатовскую паузу, всё же смилостивился:

— Говорил, что у меня лучшая мама на свете. И что мне с тобой повезло. А ещё он прощения у меня попросил. Но, говорит, от слов всё равно никакого толка. Говорит, если ты ему разрешишь, он станет мне настоящим отцом.

Тут гладкий лоб Дани прорезала морщинка:

— Я только не совсем понял, что это значит. Ну… он же и так мне настоящий отец.

Одинокая слезинка сорвалась с щеки и шлёпнулась в кружку. Я отодвинула её вместе с блюдцем подальше и схватила салфетку, приложила к лицу.

— Ма?.. —в встревоженно позвал Данил.

— Всё в порядке, — поспешно замотала я головой. — Что-то… в глаз что-то попало.

И пока сын послушно дожёвывал своё печенье и запивал его остатками чая, я собралась с духом, чтобы подвести хоть какой-то итог.

— Даня, послушай… — мой голос почти не дрожал, когда я отпускала его из-за стола. — Давай мы пока не будем торопиться с решениями. Немножечко подождём. А через несколько дней вернёмся к этому разговору.

Но тогда я и подумать бы не могла, что наш следующий разговор не случится…