Глава 62

Два слова, которые выбивают почву у меня из-под ног.

Два слова, в которые я просто не верю.

Этого просто не может быть.

Глеб не умер. Нет…

Но из глаз все равно брызгают слезы. Это непроизвольно.

— Мам… Мам, тебе плохо?

Мутно перед глазами стало.

Но даже такими глазами я вижу, что у дочери глаза тоже на мокром месте.

Еще недавно она говорила, что больше никогда не назовет его отцом, и вот теперь… теперь называет.

— Что ты такое говоришь, Яна? Кира сказала тебе… — прижимаюсь поясницей к столешнице-острову. — Как… как это произошло? — подношу пальцы к вискам.

— Авария, — всхлипывает Яна. — У него были боли в спине. Сильные в последнее время. Приступами. Один сильный приступ случился прямо в дороге и… — не договаривает. Она уже и так сказала достаточно.

— Где… Куда ехать нужно? — спрашиваю дочь. Яна называет адрес больницы. Знаю ее. При ней есть и морг. — Поехали, — я сохраняю внешнее спокойствие, чему сама удивляюсь. А внутри пожар. Словно все в огне.

Мне просто нужно… туда. Я должна увидеть собственными глазами.

Я отрываюсь от столешницы, и начинаю делать шаги.

— Вещи берем и уезжаем. Потом ключи отдадим хозяйки.

— Мам, надо такси вызвать. Ты не можешь вести машину в таком состоянии.

— Это долго. Все в порядке. Я сама поведу.

Яна не спорит. Это было бы бесполезно. Она сама выносит собранные сумки на улицу, загружает их в машину.

Сев за руль, я судорожно пытаюсь вспомнить адрес больницы, который дочь мне сказала. Из головы вылетело. С силой сжимаю руль пальцами, смотря вперед.

— Мам, тебе плохо?

— Нет! — выходит у меня резко. — Я в порядке, — уже спокойнее. В этот момент я вспоминаю и трогаюсь.

Стараясь ехать спокойно, не рисковать, я вспоминаю все. Всю нашу совместную жизнь. Все хорошее и плохое. Грустное и радостное. Все перед глазами на быстро перемотке, на некоторых моментах я замедляюсь. Но не вспоминаю о том, что было совсем недавно. Не хочу.

Я не верю, что его нет.

Когда увижу — поверю.

И тогда не знаю… не знаю, что со мной будет.

Однако, когда мы уже почти у цели, я уже почти верю, что его больше нет.

Кира не стала бы таким шутить.

Я больше не увижу Глеба. Живым. От этой жуткой правды живот сковывает болью.

Нет, сейчас не время… Я должна держаться.

— Эта больница. Блин, мест нет.

Мне плевать. Я паркуюсь в неположенном месте и мчусь к крыльцу, которое далеко от въезда.

— Мама… Мам⁈

— Яна, помолчи. Пожалуйста, помолчи, — прошу дочь.

Когда входим в холл, я тут же отыскиваю взглядом Киру, сидящую на светлой лавочке неподалеку от приемной. Сидит, обнимая себя руками за плечи, и в пол смотрит.

— Кира! — иду к дочери. Услышав и увидев нас, Кира подскакивает и к нам идет. Бледная очень. Плакала. — Что… что случилось? Где он? Где твой отец?

Кира морщится, словно боится что-то сказать.

Чего бояться⁈

Что еще может быть хуже⁈

— Да где он⁈ — уже не выдерживает Яна.

— В… в травматологическом отделении, — произносит Кира и отводит взгляд.

Я не ослышалась?

— Что ты сказала? Повтори.

— Он сильно пострадал. Ничего пока не говорят.

— Ты… ты же сестре сказала… — часто моргаю, чувствуя, как загудели ноги.

— Я думала, что тогда ты не приедешь. Он правда сильно пострадал! Мне страшно тут стало одной! Бабушка не отвечала на звонки! Что мне делать было⁈

— Ты тупая, что ли⁈ — взрывается Яна. — Как ты могла так сказать⁈ Мама беременна. Тебе что, вообще все пофиг?

Я выставляю руку, как шлагбаум, когда Яна захотела угрожающе подойти к сестре.

Держу так руку и осмысливаю все это.

И я даже злиться на дочь не могу, хотя она поступила ожидаемо, эгоистично.

Главное, что он жив.

И Кира неправа: я бы приехала к нему в любом случае.

— Тихо, девочки. Тихо… — поворачиваюсь спиной к лавочке и медленно присаживаюсь. Мне кажется, я сейчас сознание потеряю. Мне нужна минута покоя.

— Видишь, что ты наделала? Сиди тут. Я пойду воды в автомате куплю.

Яна уходит, а Кира садится рядом.

— Прости… Я правда боялась, что ты не приедешь и…

— Не переживай, — выдыхая, откинувшись назад. — Я на тебя не злюсь. Я рада, что все это ложь.

— Только они ничего не говорят… — всхлипывает. — Со мной никто не хочет говорить. Сказали ждать. И что надо, чтобы взрослые узнавали.

— Мы все узнаем, — поднимаюсь и иду выяснять.

Узнаю я то, что и правда все очень невесело. Ему уже сделали небольшую операцию. У него переломаны руки, одна нога, многочисленные трещины, а еще травма позвоночника. Еще не дали оценку насчет его будущего на ногах.

Из хороших новостей: скоро он придет в себя и его можно будет навестить. Но лучше всего утром.

До утра я делаю все необходимое: из своего бывшего дома собираю все нужное, включая документы, личные вещи. Я уговорила девочек остаться дома. Сегодня только я его вижу.

Мамочка, которая его так сильно любит и желает счастья, так и не перезвонила. Старая ведьма эту беду и накликала. Я в этом даже не сомневаюсь.

После процедур настает время посещения, и я направляюсь в палату реабилитации.

Захожу в палату полную света и сразу фокусируюсь на нем, скованного гипсами, бандажами. Одну лишь голову и лицо видно. Он полностью беспомощен. Я примерно так же себя эмоционально чувствовала, когда он привел ее в наш дом.

Глаза у него открыты. И он сразу ими находит меня. Шевелиться он не может, но взглядом он весьма красноречиво реагирует. Не ожидал.

У стены я беру стул, ставлю его бесшумно рядом с его кроватью и присаживаюсь.

Долго смотрю, прежде чем начать говорить.

— Я думала, что ты умер, — получается у меня немного сипло. — Где-то чуть больше часа так думала. А ты жив.

Не пойму, может ли он говорить, но пальцами шевелит.

— Прости… — одно лишь слово из себя выдавливает.

Похоже он извиняется за то, что жив остался.

— Думаешь, я хотела бы, чтобы ты умер?

— Нет. Только не ты.

— И ты прав. Если выбирать, то… я предпочла бы, чтобы ты счастливо жил со своей малолеткой, — так и есть, я не лукавлю. Такая вот дура.

— Если выбирать из этого, — начинает он, — то лучше бы умер.