Глава 63

Я кривлюсь от его слов.

Как он заговорил… Лучше смерть, чем быть с ней? Ну да, конечно.

Сразу вспоминается как он говорил со мной тем утром, когда разъяснял, как теперь все у нас будет.

Я вообще практически каждое его слово помню.

Он лишил меня дома, и хотел лишить девочек. Сказал, что мы сможем видеться — как милость какая-то. Напомнил так же, что я никто и звать меня никак.

Забыл уже?

Напоминать ему не стану.

Не сейчас.

Да и вообще не буду.

Я приехала к нему чисто по-человечески.

Он отец моих детей. И некому больше, как оказалось, о нем заботиться. Брат его буквально перед аварией улетел куда-то далеко по делам и вернется только поздно вечером сегодня. Мать запропастилась куда-то. От малолетки он избавиля. Только я остаюсь.

— Не будем об этом. Лучше о твоем здоровье. Как ты себя чувствуешь?

— Тебя увидел… и лучше стало.

— Не надо этого, Глеб, — качаю головой. — Ты же не ждешь, что несчастье с тобой все сотрет?

— Не жду.

— Тогда не начинай. Мне правда тебя жаль. Я не хочу, чтобы ты умирал или становился калекой. Я не мстительная. Хотя, наверное, стоило бы… Но я не такая. Я хочу, чтобы ты выздоровел и даже готова помогать, но между нами ничего не изменится. Никогда. Я хочу, чтобы ты это окончательно понял.

Он отводит взгляд, а потом произносит:

— Я этого никогда не пойму, — на что я опускаю глаза. Ничто его не изменит. Ничто. — Но я понял другое…

— Что же?

— Ничто не строится за день. Я не жду, что ты простишь меня через неделю, через месяц.

— Ты считаешь, что такое вообще можно простить? — подаюсь к нему ближе. — Я, по-твоему, способна через это переступить? Я похожа на такую женщину? Я такая дура? А потом еще раз стерплю такое, если тебе вдруг опять в голову взбредет играть в молодую семью?

— Вика… — хрипит он. Видно, что ему есть что сказать, но он просто не в состоянии. Его хоть и накачали обезболивающими, но уверена ему все еще очень больно. Да и переутомляться ему нельзя.

— Хватит. Не надо ничего мне отвечать. Я тут к тебе не отношения пришла выяснять. Я пришла, чтобы принести для тебя кое-что, документы… Девочки сейчас у тебя дома. Они навестят тебя через пару дней, когда тебе станет немного легче. Мне пока придется там пожить. В моей квартире нам всем будет тесно.

— Я совсем не против.

— Вот и славно, — все-таки решаюсь коснуться его руки. — Поправляйся. Я буду узнавать о тебе, и если что-то будет нужно, то привезу.

И теперь он не отпускает мою руку. У него, оказывается, есть силы держать меня. Я не могу дергаться, ведь сделаю ему больно.

— Отпусти… Мне уже пора.

— Не уходи. Побудь тут.

— Я бы побыла… — вздыхаю. — Однажды, если ты помнишь, я так же сидела возле твоей постели, когда девочки были маленькими. Часами, целыми днями. Помню, твоя мать ни в какую не хотела с ними возиться, наотрез отказалась. Они были у моей. Пришлось в другой город их отправить. А я была с тобой. Каждый день. А ты бы… ты бы так смог?

Я раньше никогда не задумывалась о том, кто любил сильнее: он или я. Наверное, все-таки я. Но я жила с уверенностью, что он всегда будет со мной. Что бы со мной ни случилось. Но так бы не было. Он выбросил меня еще не старую и здоровую из-за того, что скучно стало. Как бы он поступил, если бы у меня было неизличимое заболевание?

— Я бы тебя никогда не бросил в беде.

— Да, может и так. Но ты бы что-то сделал для меня не любя, а потому что просто считал бы, что должен. Это жалость, Глеб. А мне твоя жалость не нужна. И никогда не будет нужна.

— Ты правда не веришь, что я все еще тебя люблю?

— Не верю. И даже если ты всерьез думаешь, что любишь, то ты сам себе врешь. Это не так. Все уже давно прошло, — и освобождаюсь. Он неожиданно перестал сжимать мою руку. И я этим воспользовалась.

Больше ничего не говоря, я спешно выхожу из палаты и тороплюсь покинуть отделение, едва сдерживая слезы. Мне противно от себя. От своих чувств к нему. Их быть не должно.

В холле, можно сказать, в дверях я натыкаюсь на Галину Марковну. Явилась наконец-то.

Глаза выпученные. Видимо, вот только узнала. Но марафет навести не забыла. Макияж, прическа. Куда без этого. Мне вот с утра было не до этого.

— Где мой сын⁈ — спрашивает с меня.

— И вам здравствуйте, Галина Марковна. Где же вы интересно пропадали столько времени?

— Отвечай на мой вопрос! Что с моим сыном? — командным тоном.

— Жив. Но не здоров. Его же собственная мать прокляла…

— Что ты сказала?

— А не надо было своим поганым ртом проклятиями сыпать.

— Да ты… Как ты смеешь⁈ Я своего сына прокляла⁈

— Вы хотели смерти моему ребенку, но накликали на своего.

— Чушь! Я ничего не делала!

Конечно, я не думаю, что это все полностью ее вина. Так получилось. Но мне бы хотелось, чтобы она думала именно так. Впредь будет хоть немножко думать, что говорит. Уже видна тень вины на ее лице.

— Ну конечно… Вы же никогда не думаете, что говорите. И то, что вы сказали — от всего сердца было. Вот и достало до Глеба. Ваш сын очень пострадал и неизвестно будет ли ходить.

— А! — ахает, накрывая рот ладонью от ужаса.

— Идите, узнайте можно ли к нему еще одного посетителя сегодня. Ему сейчас не до разговоров. А сейчас извините, но у меня свои дела. Позаботьтесь о сыне хотя бы сейчас. Десять лет назад вы неохотно участвовали в его восстановлении. Одни стоны и слезы, что кормильца потеряете.

— Мне сейчас с сердцем плохо будет… — охает, симулируя. — Прекрати!

— Да-да… Уже ухожу.